Марина отошла от инструмента и плюхнулась на края кровати, скрестив руки на груди.
— Я посижу тут, чтобы мама видела, что мы занимаемся.
— Конечно, не вопрос. Послушай меня, и, если посчитаешь нужным, укажи на ошибки.
Это все чудесно. Но как объяснить сестре, что я внезапно научилась играть профессионально? Я всегда лажала, она была гуру. Ладно, пусть считает, что несчастный случай спровоцировал резкое развитие моего таланта.
Я подошла к старенькому инструменту, смахнула пыль с лакированной крышки, осторожно коснулась названия, с каким-то особым трепетом обводя пальцем каждую букву: 'О-д-е-с-с-а"
Сколько слёз было пролито над этой клавиатурой! Сколько дней беззаботного детства прожигалось здесь: гаммы, этюды, пьесы. Каждый день по четыре-пять часов беспрерывной работы! Помню, перед экзаменом в пятом классе музыкальной школы моя мать решила превзойти всех. Она договорилась с моим педагогом разучить не соответствующее возрасту произведение. В итоге я справлялась с трудом. Как она психовала из-за моих неудач! И вот, когда до экзамена осталась всего неделя, я поняла, что не могу играть. Вообще. Стоило лишь немного пошевелить пальцами, как руку пронзала острая боль от самой кисти до плеча. Переиграла. Вместо успешной сдачи и признания — тугая повязка и полный мышечный покой. Ни славы, ни моря. Но физическая боль никогда не сравнится с той, которую причиняло безразличие матери.
Я считала себя плохой, негодной, бездарной. Ребенком, недостойным такой совершенной матери. Столько лет я боролась сама с собой! Всю свою жизнь пыталась доказать, что чего-то стою, что могу, что стану предметом гордости для неё. Да, я смогла. У меня было много учеников, своя студия, сотни успешных концертов. Я реализовалась как пианистка, но навсегда осталась нелюбимой дочерью.
Открыв ноты, я поставила их перед собой. Села, положила руки на клавиатуру. На секунду закрыла глаза и несколько раз сжала и разжала пальцы, словно учась пользоваться руками вновь, принимать их как что-то своё.
По ладоням разлилось приятное тепло, подушечки пальцев закололи. Интересные ощущения! Просмотрев ещё раз нотный текст, я осторожно опустила руки на клавиши. Сначала пальцы меня не слушались, заплетались и сбивались. Я понимала, что техники недостаточно. Ну ничего, это поправимо. Я привыкала к рукам, с каждым тактом музыка зазвучала увереннее.
Сырое произведение можно сравнить с ребенком, который учится ходить. Первые шаги робкие, неуверенные, а спустя время — бег вприпрыжку.
Временами музыка пробирала до дрожи — казалось, я касаюсь клавиш не руками, а сердцем. Когда-то ненавистный инструмент стал таким родным, таким податливым. Как котёнок, выброшенный на улицу непутёвыми хозяевами, которого добрые люди впустили в дом. Замызганный, грязный, израненный, поначалу он от всех шарахался, прятался под кроватью. Постепенно я приручила его, погладила, обласкала. И зверек замурчал. Ласково, с любовью, отдавая всё тепло маленькой души. Так сейчас под моими руками оживало фортепиано. Оно звучало, радовалось и плакало. Ноты рассыпались то звонким смехом, то горькими слезами.