— Ба, — позвала я шепотом, — научишь меня… смотреть? А то накрывает волной и несет, когда не спрашиваешь и не хочешь, а со стороны это смотрится, как эпилепсия.
Я провела рукой по светлому лоскутку с красной вышитой жар-птицей, а ведь я ее помню, эту птицу! Мне казалось, она меня защищает от нечисти, что живет в курятнике.
— Лёся, спи, моя хорошая.
Она уселась на кровать, скрипнувшую и прогнувшуюся под ее весом и принялась гладить меня по волосам, плечам, спине и смотрела так, будто не могла насмотреться, словно кто-то меня скоро заберет.
«Нас с тобой никто не расколет. Но когда тебя обнимаю — обнимаю с такой тоскою, будто кто-то тебя отнимает» — вспомнилась строчка любимого стихотворения. Хотелось обнять бабушку, но меня сковала усталость, и я вырубилась. Днем вставала, но была, как зомби. Искупалась в летнем душе и пошла бродить по огороду, топить колорадского жука в стеклянной банке, обрывать «пасынков» у помидор, как когда-то учила бабушка. За мной по пятам топал рыжий коротконогий Тузик, которого я помнила с прошлого приезда. Пес был молчаливым, хитрым, очень умным и напоминал гибрид корги и бассета.
Закончив геноцидить полосатого оккупанта, я остановилась напротив страшного сарая, где орала курица-несушка. Надо бы войти внутрь, заглянуть в глаза своему детскому страху…
Не буду, пусть таинственное чудище Хо живет хотя бы в фантазиях, потому что какая сказка без чудища? Хо страшен тем, что непонятно, какой он, и воображаешь самое жуткое.
Потом я заглянула в свинарник, где жила свиноматка с шестью месячными поросятами, и снова вырубилась, теперь уже до утра.
* * *
Жизнь за городом всегда пробуждается на рассвете, лишь только небо начинает светлеть, и засыпает раньше, чем в городе — как только сумерки лягут на крыши домов.
Папа уехал на рыбалку рано утром с каким-то там сыном бабы Зои. Я всегда сплю чутко, потому слышала, как он уезжал. Он шепотом попрощался с бабушкой, которая заботливо приготовила ему тормозок. Затем скрипнула калитка и зашуршали его шаги по гравию. Залаяла соседская собака, а потом залилась воем, словно хоронила кого-то. Я накрыла голову подушкой, чтобы не слышать вой, было в нем что-то тоскливо-потустороннее, ведь недаром говорят, что, если собака зачастила выть, это к покойнику в доме.
Когда я открыла глаза, папы уже не было. Зато бабушка будто почувствовала, склонилась надо мной, поправила сползшее одеяло и тихо сказала:
— Вставай, моя хорошая. Солнце почти встало, а мы с тобой все спим. Так всю жизнь проспать можно.
Я зевнула и лениво потянулась. Вылезать из кровати совсем не хотелось, но и сопротивляться бабушке — тоже.
— А можно ещё пять минут? — пробормотала я, пряча нос в подушку.
Бабушка улыбнулась, села на край кровати.
— Пять минут, это только для нас мало, а солнце ждать не будет. Каждое утро оно рождается заново, и каждый день оно новое. Если проспим, не поймаем его первый лучик.
Я все-таки встала, оделась и прошлепала на кухню умываться. Надела спортивный костюм, потом у что было прохладно, и мы вышли во двор. Туман стелился над огородом, окутывал кусты смородины и висел в воздухе, словно шаль из нежнейшего шелка.