Хотелось посмотреть на него осознанно, я уж и забыла, какой он. А уж к бабушке как хотелось, я ж даже лица ее не помню. Встречу на улице — не узнаю.
— Во истину нет покоя, — сказала я, имея в виду грешников, и покосилась на Оззи. — Давай репетировать!
Играть в четыре руки гораздо удобнее на рояле. Нужно будет выбраться до концерта в институт и поиграть в зале, но пока придётся довольствоваться малым. Осталось только вспомнить, что мы играем. По-моему, это какой-то цикл пьес. Точно! Рахманинов! Но уточнить не помешает.
— Марина, — осторожно произнесла я, — Ты только не пугайся. Тут такое дело… После моего утопления случилось кое-что. Ерунда, на самом деле. Небольшие провалы в памяти. И вот так получилось… Напомни, что мы играем?
Вопрос в глазах Марины сменился паникой.
— Ну, блин, весело! Ты сейчас серьёзно? У нас неделя осталась! Неделя, блин! — Она потрясла над головой руками, заметалась по комнате тигрицей, запертой в клетке. — Ты понимаешь, что мать нас сожрёт с потрохами, если что-то пойдет не так! И хана лету. Спа-асибо тебе, дорогая сестричка!
Кажется, я дала маху, надо срочно успокоить сестру
— Марина, — повысила голос я. — Марина, тормози!
Она замерла злая, растрепанная.
— Успокойся! Ну? Я только увижу ноты, пальцы всё вспомнят. Давай вспоминать.
Марина обречённо закатила глаза и подошла к полке, висевший над пианино, безошибочно вытащила из нотных сборников нужный, протянула мне. Пожелтевшая обложка подтвердила мою правоту: «С. В. Рахманинов. Шесть пьес для фортепиано в четыре руки».
Мама знала, чем удивить зал и чем замучить несчастного подростка. Я вспомнила свои старания. Вернее — страдания. Ведь у Рахманинова во всех произведениях между тактами живет особый внутренний напор. Его важно почувствовать и донести игрой. Какой у меня-той мог быть напор? От вечной неуверенности и волнения вместо него не музыка выходила, а размазня: рваные фразы, неловкие акценты делали звук плоским. Если на меня орали, я вообще забывала, как играть. Марина знатно бесилась, и теперь я отлично ее понимаю.
Играть в четыре руки — значит постоянно держать в голове не только свою партию, но и то, как она сплетается с другой: где нужно чуть придержать темп, чтобы партнёр успел вступить, где, наоборот, подтолкнуть вперёд, чтобы не потерять движение. Раньше я всё время теряла этот баланс: то левая рука забегала вперёд, то правая застывала, чем сбивала игру сестры и портила всю картину.
А что мои нервы творили с динамикой! Да простит меня Сергей Васильевич!
У Рахманинова оттенки не просто украшают мелодию, они рассказывают историю. Я все путала: там, где нужно было едва слышно прошептать ноту, рука нажимала слишком сильно, а в кульминациях, вместо широкого, «раскрытого» звука выходило что-то скомканное. Особенно тяжело давались места, где партии перекликались, словно разговаривали друг с другом. Там, где мелодия в одной руке должна была звучать как вопрос, а в другой — как ответ, у меня получалось «моя твоя не понимать».
Непросто, но сейчас я однозначно справлюсь.
— Марина, дай мне часик. Я посмотрю на ноты, попробую вспомнить свою партию.