Лиля, вон, сказала, что медведь, которого я из воды достала, на самом деле хомяк, и Ване никогда не принадлежал. И вообще, нет у него медведей, а я из-за игрушки чуть поиски не прекратила.
Как заставить дар себя слушаться, а не обрушиваться внезапно, когда я в общественном месте?
Надо будет у бабушки спросить.
Только когда машины скрылись за закруглением дороги, я вспомнила, что просто нечеловечески хотела пить.
— Идем домой? — спросил Никита и предложил: — А потом давайте за раками на великах сгоняем? На пруду, говорят, вотакенные завелись.
— Лимонада хочется. И мороженого. — Я с тоской посмотрела на первый дом, выглядывавший из-за насыпи. — Аня, займешь десять рублей?
Как противно жить без денег! Я совершенно отвыкла просить их, потому что неплохо зарабатывала. Теперь надо привыкать снова просить или учиться зарабатывать. Вопрос, как.
— Девочки, я угощаю! — сделал Никита широкий жест.
Настоящий мужчина. От мысли, что ко мне клеится подросток, стало неловко. Знал бы он, сколько мне лет на самом деле!
Дорога тянулась вдоль домов, чуть забирая вправо и закругляясь. Машины по ней ездили редко, потому куры, гуси и даже козы чувствовали себя вольготно, вон, целое стадо высыпало на проезжую часть: и козы тут, и овцы под предводительством безрогого козла. Уж не того ли, о котором баба Зоя рассказывала? Который терпел надругательство?
Насыпь тут тоже была, но невысокой, с метр.
Над кустами шиповника взошла круглая голова молодой дебелой пастушки, лузгающей семечки, затем показалось ее массивное тело.
— Маруська! — глаза Аньки-Корефанки вспыхнули хищным блеском.
Никита сморщил нос и помахал перед ним.
— Фу, козами воняет.
В Лунино меня никто не дразнил. Наоборот, мы с Мариной тут считались крутыми, городскими. Здесь все потешались над этой несчастной Марусей. Пять лет назад она была такой же огромной, так же пасла коз и коров и вроде как не изменилась. Детвора налетала на нее стаей, дразнила вонючкой, швыряла зелеными сливами и яблоками, пока Маруся не начинала гоняться за ними с лозиной, смешно сопя и краснея.
Пять лет назад я в этом участвовала, мне было весело, и не приходили на ум параллели, что меня считают такой же смешной и так же издеваются, разница только в том, что я не гоняюсь, и дразнилки другие.
— Не надо над ней издеваться, — сказала я.
— Почему? — удивилась Корефанка, прицеливаясь, чтобы швырнуть мелкий камешек. — Она же дурочка.
— Именно поэтому, — припечатала я. — Это как… как котенка пинать, который только пищит и ничего не может сделать.
Увидев нас, Маруся прекратила лузгать семечки, кожура повисла не ее губе, и остановилась, насторожившись. Козы с овцами будто почуяли ее страх и сбились в стаю.
Никита смотрела на меня с любопытством, я с не меньшим любопытством рассматривала Марусю. Кровь с молоком: метр восемьдесят, косая сажень в плечах, груди, как дыни, ноги — колонны, лицо круглое, как луна, глубоко посаженные светлые глазки, веснушки на вздернутом носу и румянец такой, словно кто-то щеки свеклой натер. И в этом огромном теле заперта душа вечного ребенка, растерянного и доброго.