Однако Сириллон, ничуть не смутившись, продолжал:
– Монсеньор, остерегайтесь этого символа вашей Церкви! Неспроста он приобретает новый, зловещий смысл применительно к реальности. «Не знаю человека сего», – сказал Петр. Ответьте же мне: разве не то же самое изрекают сокровища, свезенные в Ватикан со всего мира, хранящиеся там без пользы, пока вокруг царят нищета и голод; разве не читается в их блеске надменное и уверенное «НЕ ЗНАЮ ЧЕЛОВЕКА»[137] ? Какого человека? Того, Который сострадал обделенным, Который имел нежное и жалостливое сердце, Который не мог отослать от Себя голодающих и сотворил хлеб для них! Речь идет о Человеке, который оплакивал смерть друга, утешал и благословлял малых детей, простил гонимую, сказав ей: «Иди, отныне больше не греши»[138] . Который был настолько бескорыстен, чист и силен духом, настолько велик, что даже скептики, отрицающие Его Божественную природу, согласны с тем, что Его житие и деяния были исполнены блага более, чем деяния любого из созданий, когда-либо ходивших по этой земле. Монсеньор, в мире нет истинного наместника Христа[139] !
– Для еретиков – конечно, – с презрением отвечал Моретти.
– Наместника Христа нет вообще! – пылко возразил Сириллон. – Ни для одной погибающей, страждущей души не найдется на земле утешителя. Зато человечество сейчас стремится впитать Дух Иисуса, постичь Его учение. Человечеству нужна сама Вера, а не множество вариаций на тему Веры, которые суть только тени. Человечество уже не довольствуется описаниями небес – ему нужны настоящие Небеса, которые только-только начали мерцать за приоткрывшимися драгоценными вратами науки. Иоанну Богослову в его видении были явлены двенадцать врат, и каждые представляли собой жемчужину[140] . Естественно, насмешники утверждают, что ни одно из морей на Земле никогда не рождало столь огромных жемчужин. На самом деле жемчужины – не что иное, как пророческие символы сфер науки, о которых в древние времена не было и понятия! Так-то, монсеньор! А что же физика? Я вам вот что скажу: мы еще только приступили к открытиям в области человеческих чувств. Например, малоизученной остается сила, благодаря которой я читаю на вашем лице следующее: «Отправить бы на костер этого субъекта за его неподобные мысли!» И вы еще называете себя христианином, ваше преосвященство! На костер ваши далекие предшественники отправляли каждого, кто был достаточно дерзок, чтобы делать собственные выводы! Но это время прошло, монсеньор. Дух Иисуса Христа одержал победу над Церковью!
Пылкое красноречие юноши буквально завораживало; его темные глаза горели, лицо, оживленное и вдохновенное, казалось освещаемым изнутри, и этот огонь делал черты еще выразительнее. Аббат Верньо, потрясенный аргументами, принявший их, опустил дрожащую ладонь на предплечье молодого оратора, этим жестом не приказывая умолкнуть, но лишь умоляя поостыть. Сириллон схватил отцовскую руку и крепко сжал ее. В течение секунды Моретти буравил отца и сына взглядом, полным ненависти; его застывшая, искаженная физиономия оттенком вызывала ассоциации с тучей. Затем, в нарочитом молчании, Моретти повернулся спиной к обоим Верньо.