– Когда вы намерены стряхнуть апатию, дорогая донна Анжела?
Ответом ему был тоскливый взгляд.
– Намерена стряхнуть апатию? Это у меня не получится.
– Получится, если вы того пожелаете, – возразил Сириллон. – Все в вашей воле!
Анжела молчала.
– Слышали вы последнюю новость из Рима? – спросил Сириллон после паузы.
Анжела отрицательно качнула головой.
Сириллон улыбнулся.
– Церковь со всей подобающей случаю суровостью предала анафеме вашу картину на том основании, что она якобы вдохновлена врагом рода человеческого! По-моему, лучше проклятие Церкви, чем ее же заявление, что авторство принадлежит вовсе не вам. Оба утверждения, конечно, лживы, но эмиссары Ватикана предпочли ложь, наименее опасную для них самих.
Последовал усталый вздох.
– Вас это не волнует? – удивился Сириллон. – Проклятие Церкви, ее лживость не произвели на вас никакого впечатления?
Анжела приподняла левую руку и устремила задумчивый взгляд на колечко, усыпанное рубинами, – его подарил ей Флориан Варильо по случаю помолвки.
– Мне ни до чего нет дела теперь… – медленно проговорила Анжела. – Теперь… когда он погиб!
Острая боль пронзила сердце Сириллона. Некоторое время он молчал, но вот Анжела обратила к нему глаза:
– Прошу вас, не считайте меня неблагодарной. Я ценю вашу доброту, но… но забыть его не в силах!
– Дорогая донна Соврани, могу я говорить с вами без обиняков, как друг? Вы позволите мне? Вы не обидитесь?
Анжела заметила, как он побледнел, как дрожат его губы, поняла, что этот человек несчастен, и ощутила легкий укол совести.
– Конечно, я не обижусь, – молвила она. – Я знаю, что в вас нет ненависти ко мне.
– Ненависть к вам! – опешил Сириллон. В следующее мгновение его взор обдал Анжелу невыразимой нежностью. – Да разве способен хоть кто-нибудь вас ненавидеть?
– Флориан ненавидел меня, – отвечала Анжела. – Не всегда, о нет! Когда-то он меня любил! Любовь испарилась, едва он увидел мою картину. О, мой Флориан! Если бы я только знала, я бы уничтожила полотно; да, я бы это сделала, лишь бы не причинить ему даже секундного страдания!
– Разве это было бы правильно? – напрямую спросил Сириллон. – Эта мнимая жертвенность на самом деле – эгоизм, разве не так?
Бледные щечки Анжелы чуть порозовели.
– Вы сказали: эгоизм?
– Да! Ваша любовь к Варильо касалась только вас, ваша картина – послание всему миру. Неужели вы пожертвовали бы целым миром ради человека, который вас едва не убил?
– Вот именно, – подтвердила Анжела, глаза ее засияли как звезды. – Мир для меня ничто, а любовь была всем!
– Это вы так считаете; Господь судит иначе!
Анжела молчала, но весь ее вид молил об объяснении.
– Талант вроде вашего, – заговорил Сириллон, – не является вашей личной собственностью. Вы не вправе относиться к нему легкомысленно, швыряться им, как игрушкой, ради того, чтобы выгадать себе чуточку преходящего счастья или спокойствия. Талант сродни терновому венцу; это не веночек из луговых цветиков, носимый для красоты и удовольствия! Вы желали посвятить свою жизнь любви, Господь уготовил вам лишения. Вот вы говорите, мир для вас ничто, а Богу угодно, чтобы вы ценили мир, дорогая донна Анжела. Разве есть у вас право отвернуться от людей – братьев и сестер ваших – и заявить: «Я разочаровалась в надеждах и в любви и теперь делать ничего не стану; мало ли кому там нужна моя помощь. Я с презрением верну свой дар Дарителю и больше пальцем не шевельну, потому что утратила кое-кого лично для меня бесценного!»? Я спрашиваю вас, донна Анжела, имеете вы право на такие мысли и речи?