Обри помолчал с минуту.
– Княгиня д’Аграмонт навещает ее?
– Ах, что бы мы делали без милой княгини! – воскликнула Сильви. – Она и моя дорогая старушка Бозье просто неутомимы, когда речь идет о благих поступках. Княгиня решила везти Анжелу в Париж, как только позволит доктор; тогда двери мастерской откроют, чтобы все римляне могли взглянуть на великое полотно Анжелы.
– А что думает по этому поводу сама Анжела?
– Она – воплощенная покорность. Единственное, о чем она за это время попросила, – чтобы Мануэль не покидал ее.
– Удивительное создание этот Мануэль, – с расстановкой заговорил Обри. – Он произвел на меня впечатление, едва я увидел его; мне тогда показалось, что за внешностью ребенка таится нечто много большее. Да, он вроде бы просто мальчик – но в то же время он имеет свойство… диктовать мне поступки, но так, что я принимаю его немые приказы за свои собственные решения.
– Обри! Как это странно!
– Очень странно, – подтвердил Обри, и от умственного усилия его глаза потемнели. – Тут какая-то тайна… А впрочем, раз у меня нет объяснений, то не стоит и голову ломать, – сказал вдруг Обри, как бы отшвыривая непосильную задачу. – Вчера я заходил к Варильо, думал, о нем есть новости, но их не оказалось. Куда, интересно, сбежал этот мерзавец?
– Хорошо бы он вовсе избавил наш мир от своей персоны, – заметила Сильви. – Но рассчитывать на это нечего – он слишком тщеславен и себялюбив! Однако его отсутствие уже вызвало подозрения. Пусть Анжела отказывается говорить, люди не глупы – они и сами сообразят, о чем именно она молчит. Варильо не рискнет объявиться в Риме, никогда не рискнет!
Беседа была прервана: из цветочной лавки вернулась мадам Бозье. Цветы, ею купленные, Сильви собиралась, как обычно, отвезти своей бедной страдающей подруге. Обри простился, пообещав прийти вечером, когда откланяется монсеньор Джерарди.
Однако у него имелись собственные соображения относительно визита сей духовной особы к Сильви Эрменсштайн. Соображения эти Обри держал при себе, рассуждая так: если верны его догадки, пришло время испытать нрав Сильви. Нет, он не сомневался в ее любви и преданности; он просто был во власти визуальных впечатлений от своей невесты. Ему не верилось, что это миниатюрное создание – скорее дитя, чем женщина – может иметь внутренний стержень. Сильви – блистательная, ослепительная, изящная – казалась солнечный лучом, ибо так же, как луч, освещала и преображала реальность. Никто не разглядел бы в ней чего-то большего, нежели женское очарование, пусть даже и в своем высшем проявлении. Шагая будто во сне, ничего вокруг не замечая, Обри вновь и вновь представлял себе это нежное личико, эти волнистые волосы, этот смеющийся и в то же время нежный взор, эту согревающую улыбку. Сильви – прелестная картинка, или, если угодно, воплощенная женственность; да есть ли в ней этот пламенеющий меч, сиречь душа, способная отмести все показное, внешнее, выйти из битвы в блеске кристальной чистоты, то есть такой же, какой она в битву вступила? Или он, Обри Ли, имеет завышенные ожидания: ведь для женщины противостоять гневу Церкви – это уже задача почти непосильная?