– Вы… вы… – Заикаясь, Моретти стал пятиться от Сириллона, словно от какой-нибудь омерзительной твари. – Вы – Ги Гранди?!
– Ты, Сириллон… ты… ты, мой сын!.. – выдохнул Верньо, изумленный донельзя, а кардинал Бонпре даже привстал с кресла, полагая, что ослышался. – Ги Гранди – язвительный полемист, автор глубоких эссе, которые есть жизнь и дух, пища и питье для всех членов христианско-демократической партии!
– Ги Гранди – мой псевдоним, – невозмутимо объяснил юноша. – Как Сириллон Верньо, сын своего отца, я не мог рассчитывать на признание. Будучи, по сути, безымянным, я решил придумать себе имя – только и всего. Тем, что я есть, я обязан своему происхождению, а не своим стараниям.
Повисла гробовая тишина. Нарушил ее Моретти.
– Мне здесь больше нечего делать, – процедил он, кусая губы, дрожавшие от гнева. – Я полагал, что явился в дом к истинной дщери Церкви – донне Соврани, – а угодил, как выясняется, в логово еретиков. Причем их поощряет кардинал Феликс Бонпре, чьи хваленые справедливость и добродетельность должны бы, кажется, подвигнуть его на осуждение сих нечестивцев, если только сам кардинал не одержим бесами. Возможно, так и есть – воздух здесь попахивает серой…
– Монсеньор Моретти! – Феликс Бонпре со спокойным достоинством пресек эту цветистую речь. – Осуждение кого бы то ни было, пока не прояснены все детали, не имеет отношения ни к справедливости, ни к добродетели. Так же как и вы, я не догадывался, что этот юноша, Сириллон Верньо, является дерзновенным мастером слова, что это его вымышленное имя Ги Гранди, подобно искре, разожгло пожар во всей Европе. Я читал его произведения и, положа руку на сердце, не могу их осудить, ибо они написаны человеком, страстно и упорно ищущим Правды. Не могу я осудить и аббата, ведь он публично раскаялся и спас своего сына от греха отцеубийства, то есть, согласно признанной нами догме, примирился с Господом Богом. Если вы видите причины, по которым я, как слуга Христа, должен осудить этих двоих, разделяющих со мною восхитительные и внушающие трепет привилегии – сиречь земное бытие, смерть и обещание жизни вечной, – что ж, воля ваша. Но вот что я вам скажу: в книгах Ги Гранди нет богохульства, а есть обращения ко Христу, мольбы, поиски Его во всем и вся…
– Однако же, невзирая на все мольбы и обращения, автор этих книг замыслил и едва не свершил убийство, – саркастически заметил Моретти.
Молодой Верньо вздрогнул и сделал шаг вперед:
– Монсеньор, именем Учителя, которому, по вашим уверениям, вы служите, я заклинаю вас выбирать выражения! Да, я действительно хотел убить человека, повинного в страданиях моей матери, но я был готов ответить за убийство перед Господом Богом. Я видел, как она умирала – эта несчастная женщина. – Сириллон быстро взглянул на аббата, тот поежился. – Отец, мой рассказ причинит тебе боль, но она, как мне представляется, пойдет на пользу нам обоим. Повторяю: моя мать умерла на моих глазах. Она не получила утешения после долгих лет горького одиночества – да, она хранила верность тебе, отец! Она не нарушила бы верности, если бы даже осталась жива. Она плакала каждую ночь, я слишком рано научился распознавать звуки приглушенных рыданий. О, эти слезы! Думаете, Господь их не видел? Моя мать не гнушалась самого тяжелого труда, она недоедала, чтобы я мог учиться. Близкие отвернулись от нее, заклеймили словом «падшая». Ей не всегда удавалось найти работу, мы, бывало, вместе сидели без куска хлеба. В такое время я, еще совсем ребенок, твердил себе: «Я его убью!» Моя бедная мать не проклинала своего возлюбленного вслух, но, сама того не желая, научила меня его ненавидеть – слишком велика была ее печаль, слишком мучительна тоска.