Джерарди дышал часто и прерывисто, но сохранял на лице выражение ледяной невозмутимости.
– Вы прекрасный оратор, мистер Ли, вы могли бы блистать в Гайд-парке! У вас есть все качества, привлекающие чернь, но мы, служители Церкви, знаем, как обращаться с людьми вашего сорта. Ваши обличительные речи нас не задевают. Разве что иногда могут позабавить, а порой чуточку огорчить, ибо для нас естественно печалиться по поводу отступничества отдельных строптивых братьев наших. Мы скорбим, когда вопиет невежество, коренящееся в жажде прославиться. Процитированные вами стихи из Откровения святого Иоанна сотни раз произносились применительно к Риму, хотя на самом деле имеется в виду Вавилон. – Джерарди учтиво улыбнулся. – Однако благодаря неизреченной мудрости Небес Рим никогда еще не был могущественнее, нежели в наши дни. Влияние его простирается повсюду, закрепилось оно и в Англии. Ваша добрая королева не произнесла еще ни слова упрека тем своим подданным, которые привержены нашей Святой Вере. И молитвы наши за полное обращение Англии в католичество будут, несомненно, услышаны!
– Нет, не будут, пока я жив, – отрезал Обри. – Пока я способен препятствовать этому бедствию хоть на йоту, оно не произойдет, а там, глядишь, у меня найдутся и сподвижники. В Англии остались честные люди, и Рим не приберет к рукам эту страну, пока они дышат. Обращение Англии в католичество! Да ведь это равносильно катастрофе! По-вашему, ее способна устроить кучка сбитых с толку пасторов, которые по неразумению сделали ставку на недалеких, слезливых истеричек, соблазнив их старыми трюками и ошметками язычества, такими как ладан и свечи? Не стоит, монсеньор, право, не стоит судить о сердце Англии по единичным оплошностям. На Британских островах больше честных, отважных и здравомыслящих людей, чем вам представляется. И хотя враги мечтают о нашем крахе, гниль, поразившая ИХ, пока не коснулась НАС.
Глава XXI
Две или три минуты Джерарди провел в гробовом молчании. Только подрагивание век да пульсация шейных мышц свидетельствовали, сколь тяжело ему держать себя в рамках. Проницательность и огромный опыт в деле сокрытия собственных эмоций подсказывали монсеньору Джерарди: всплеск ярости не просто выставит его в нелепом виде – нет, все будет намного хуже. Ибо его оппонент хладнокровен и невозмутим, несмотря на пыл своей речи, по интенсивности «подобный дуновению могучего ветра»[202] , от коего спустились с неба огненные языки в день самой первой Пятидесятницы, Обри Ли сохранил непоколебимое самообладание, обусловленное внутренней убежденностью в своей правоте. Опаснейший он человек; да, опаснейший! О таких, как он, Эмерсон писал: «Миру следует быть начеку, когда в него входит Мыслитель». Обри Ли был мыслителем, мало того, он был еще и деятелем. Он принадлежал к той героической категории людей, опередивших свое время, которые преобразуют мечты в факты, а мысли в поступки. Со своими слушателями он не просто обсуждал те меры, которые должны быть приняты, – он вдохновлял людей на активные действия. Он был искренен, его не волновали личные потери и проблемы, могущие проистечь при выполнении миссии, как он понимал ее. Джерарди видел: такого человека не столкнуть в трясину с островка твердой почвы, сиречь Истины. И такой человек доставляет хлопот больше, чем кто-либо или что-либо, поскольку, будучи безоговорочно честным, он вдобавок имеет литературный дар и наделен красноречием, а главное, храбростью высказывать свои суждения. С лукавым договориться не составляет труда, ибо он влачит бремя лжи и для того, чтобы казаться честным, вынужден постоянно измышлять способы, искать средства, ловить шансы. Но если человеку – мужчине или женщине – истина дороже собственной жизни, а честь важнее успеха, тут ничего не поделаешь, тем более в наши дни, когда правительства не могут настоятельно рекомендовать цикутотерапию, как в эпоху Сократа. Теперь, из-под полуопущенных век глядя на Обри Ли, отмечая, как хорошо он сложен, как правильны черты его тонкого лица, Джерарди чувствовал, что с наслаждением дал бы этому человеку отраву или заколол бы его кинжалом. Слишком много стояло на кону в игре под названием «обращение Англии в католичество». То была одна из самых крупных финансовых схем, до сей поры известных в мире, и именно так, с практической стороны, ее оценили бы те, чей долг – влиять на события и контролировать события; уж они бы приняли меры, пока ситуация не вышла из-под контроля. Тут ведь можно сколотить целое состояние – и какое! Попахивает не только деньгами, но и властью небывалых масштабов; правда, это только планы, требующие детальной проработки, но в целом ясные: опираясь на суеверный страх и слащавое ханжество, завладеть капиталами американцев и англичан, втянуть их в паутину католической церкви.