Чистый, проникновенный голос Обри (бывшего актера, умевшего расставить акценты так, чтобы мысль получила ясное звучание) произвел эффект и в случае с Джерарди, этим закоренелым циником. Джерарди заерзал в кресле, внутренне он негодовал и хотел уже удариться в мелодраматизм – предстать разгневанным пастором из пьесы, то есть, простерши руку, исторгать слова, подобные кинжалам, попутно испепеляя взором своего оппонента. Однако побуждение длилось всего секунду – ровно столько времени понадобилось Джерарди, чтобы взглядом из-под полуопущенных век определить выражение бледного, тонкого лица Обри как язвительно-невозмутимое и сообразить, что этот серьезный человек живо раскусит театральную фальшь. Вот почему Джерарди скроил благожелательную мину и заговорил с нотками сожаления в голосе:
– По-своему вы правы; неудивительно, что некоторые вещи предстают вам в ином свете, то есть не такими, какими видим их мы, священники. Дух веры позволяет нам абстрагироваться от внешнего несовершенства и оплошностей в ритуалах; мы зрим в корень, и нам являются божественные таинства в самой своей сути, ради которых ритуалы, собственно, и проводятся. Вы, еретики, замечаете несоответствия; мы, слуги Церкви, видим только гармонию! Взять хотя бы чудо, сотворенное кардиналом Бонпре; вы, мистер Ли, восприняли весть о нем с недоверием и предосудительным безразличием, между тем как для нас исцеление в Руане – повод возрадоваться. Кардинал Бонпре очень вырос бы во мнении Его святейшества, если бы не допустил досадную ошибку в деле аббата Верньо.
– Выходит, исцелять хворых можно, а прощать грешников – нельзя? – переспросил Обри. – «Ибо что легче сказать: прощаются тебе грехи, или сказать: встань и ходи»[199] ! Первое считается чудом, второе – ошибкой!
Холодные глаза Джерарди блеснули.
– Не будем вдаваться в подробности, – процедил он. – Вернемся к пункту, с которого начались наши разногласия. Желание, выраженное вами в этом письме, – Джерарди достал письмо из стопки бумаг и деловито пробежал его глазами, – состоит в том, чтобы получить аудиенцию у понтифика. Повторяю: для простого гражданина, и притом писателя-социалиста, каковым вы являетесь, это невозможно.
Обри нимало не смутился.
– Значит, если бы я был принцем крови, папа не отказал бы мне в аудиенции? – уточнил он.
От столь несуразного предположения густые темные брови Джерарди поползли вверх.
– Конечно, титул сыграл бы свою роль, – отвечал он с тонкой улыбкой. – Следует учитывать требования дипломатии.
– Получается, если принц крови, чья частная жизнь вводит в соблазн целый мир; принц, повинный во всех известных пороках, глупый и черствый, занятый только потаканием своим прихотям, пожелает получить аудиенцию у человека, который в христианском мире считается наместником самого Христа, его каприз будет исполнен. С другой стороны, человек, который отказался ото всех личных выгод, посвятил себя служению простым труженикам и изо всех сил старается жить в соответствии со Священным Писанием, но не имеет при этом капитала, а лишь получает за свои книги несколько сотен фунтов в год, не удостоится личной встречи с папой. Монсеньор, быть может, это и дипломатия, но к христианству это точно не имеет отношения!