Обри не спеша подвинул стул к столу, за которым Джерарди уже занял свое место, и обратил к прелату взор недоуменный и отчасти иронический.
– Невозможно? Почему?
Джерарди едва не рассмеялся.
– Как – почему? Милостивый государь мой, неужели требуются объяснения? Ваше имя у всех на слуху; я вынужден сообщить вам, что для Ватикана оно столь же неприятно, как и имя Ги Гранди!
– Ги Гранди – мой друг, – спокойно отвечал Обри. – Пожалуй, я имею право даже назвать его своим учеником. Мы встретились, когда он, еще совсем мальчишка, трудился в поле. Он – байстрюк, грубо выражаясь, то бишь дитя любви некоего священника и селянки. Имя своего отца он мне так и не сообщил, он носил тогда фамилию матери и помогал ей, покинутой, зарабатывать на хлеб. Я же разглядел в нем прекрасные задатки и уроками и наставлениями способствовал тому, что юноша стал тем, кем он стал.
– Едва ли можно поздравить вас с таким учеником, – холодно улыбнулся Джерарди. – Дитя, зачатое во грехе, да еще и священником, не принесет миру пользы. Сын аббата-отступника Верньо может, конечно, обрести славу – но только дурную!
Обри Ли даже привстал со стула, полагая, что ослышался.
– Сын аббата Верньо! – повторил он. – Возможно ли? Нет, вы, видимо, ошибаетесь. Я знаком с аббатом – я видел его в Париже недели две назад.
– Вот как? Что ж, за это время произошли странные события, – сказал Джерарди, сохраняя выражение загадочное и невозмутимое. – Мы получили сведения от монсеньора Моретти, представителя Ватикана в Париже и нашего тайного агента. Если в двух словах, Верньо публично сознался в давнишнем грехе, назвал себя лицемером и вообще допустил немало кощунственных высказываний, а вещал он в церкви Святой Девы Лоретанской. Вы спросите, что его побудило? Причин как будто не было; вот разве только его уверенность – пожалуй, беспочвенная, – что он смертельно болен. Там же, в церкви, присутствовал его незаконный сын, известный как Ги Гранди. Он выстрелил в отца, но промахнулся. Развязка была в театральном вкусе – аббат велел жандармам отпустить преступника и назвал его своим сыном. Далее – и это самое прискорбное – последовали взаимные мольбы о прощении и полное примирение отца и сына. Все происходило при кардинале Феликсе Бонпре, одном из самых почтенных и всеми любимых князей Церкви; он допустил серьезнейшую оплошность, которая стала причиной глубоких, поистине отеческих сожалений Его святейшества.
По мере того как Джерарди излагал суть дела, тонкое лицо Обри Ли менялось и в итоге приняло выражение, хорошо знакомое его лондонской аудитории как готовность к бою.
– Вы меня удивили, монсеньор, – начал Обри вкрадчивым голосом. – Наш век – век скоростей, и события происходят быстро, однако этой новости я никак не ожидал. Я даже не догадывался, кто отец моего друга Ги Гранди. Впрочем, публичное признание и покаяние представляется мне единственным способом искупить вину перед умершей женщиной, которая перед Богом была женой Верньо, а также перед здравствующим сыном, да и перед всем миром, если на то пошло. Аббата я, честно скажу, недолюбливал, но теперь он возвысился в моем мнении на сто пунктов! Что до кардинала Бонпре, одного из самых достойных и честных людей, – уж не шутите ли вы, говоря об его серьезной оплошности?