– Неудивительно, что кардинал Моретти разбушевался, – с улыбкой резюмировала княгиня д’Аграмонт. – Теперь мне все ясно. Монсеньор, – продолжала она, с подчеркнутым почтением обращаясь к кардиналу Феликсу, – вам, наверное, трудно было исполнять роль арбитра в этом споре?
– Сам я не спорил, – с расстановкой начал кардинал. – Однако причина проблемы касается многих, я же, прежде чем судить кого бы то ни было, непременно должен выслушать аргументы всех сторон. Перед вашим появлением я спросил Сириллона, что подвигло его превратить имя Ги Гранди в жупел для всего мира; ему только двадцать шесть лет, но…
– Но о нем уже говорят повсюду – вы ведь это хотели сказать, монсеньор? – вмешался Сириллон, и в его прекрасных глазах блеснула искра насмешки. – Стать притчей во языцех не так уж трудно. Я не стремлюсь добиться известности ради нее самой: известность нужна для дела, иначе не достичь цели.
– Что же это за цель? – спросила княгиня.
– Вести людей за собой, – отвечал Сириллон, подтверждая свое намерение красноречивым жестом. – Сделать так, чтобы их смутные чаяния и догадки слились воедино, подобно солнечным лучам на стекле, а затем огнем, который родится из этого слияния, поджечь мир!
На минуту воцарилась тишина, первой заговорила княгиня д’Аграмонт:
– Погодите! Выходит, сегодня вы были готовы уничтожить свое же собственное будущее в угоду дикому порыву?
– О нет, сударыня, то не был дикий порыв! Когда мужчина клянется у смертного одра женщины и эта женщина – его мать, тут не идет речь о бахвальстве. Я действительно намеревался убить своего отца, стать отцеубийцей. В моем понимании мать тоже была убита – обществом и моралью. Я рассудил, что моя месть будет праведной. Если бы не этот мальчик, – Сириллон взглянул на Мануэля, – я бы исполнил свое намерение.
– И тогда не стало бы ни аббата Верньо, ни Ги Гранди, – констатировла княгиня, желая задать разговору более легкомысленный тон. – А членам христианско-демократической партии пришлось бы носить вретища и посыпать головы пеплом!
– Христианско-демократическая партия! – повторил Бонпре. – Ради чего она создана? Какова ее цель?
– Христианство, монсеньор! Только и всего! – ответил Сириллон. – Однако как это много! Вы желали узнать мою историю – не поведать ли ее прямо сейчас?
Кардинал выразил согласие, и через минуту все расселись вокруг него. Стоять остался только Мануэль. Аббат Верньо, остро сознавая, что речь пойдет в том числе и о нем, не мог отвлечь взгляда от Анжелы, которая заняла место у дядиных ног, на подушке. Серо-голубые глаза Анжелы блестели, словно ее лихорадило, и аббат Верньо любовался этим лицом, чудесно преображенным работой мысли. «Уж не разделяет ли Анжела Соврани – разумеется, втайне – взгляды моего сына?» – подумал Верньо. Устроившись в кресле, низко опустив голову, он слушал рассказ Сириллона и дивился, каким образом его давнее летнее «приключеньице» с неискушенной селянкой выпустило в жизнь столь плотный сгусток дерзости, отваги и философских теорий.
– Человек не всегда ответственен за добро или зло, которое вершит на земле, – говорил Сириллион голосом звучным и полным страсти, выдерживая размеренный ритм. – Характер во многом формируется впечатлениями раннего детства, в моем случае это горечь и душевная боль. Биение разбитого сердца моей матери определило мою судьбу с первых дней. Поэтому мои мысли всегда были мрачны, что противоестественно для маленького ребенка. Мы с мамой жили на самой окраине древнего города Тура; за нашим домишком простирались обширные луга, пестрые от цветов и особенно прекрасные весной, когда распускаются дикие нарциссы, чей аромат стремится к небу, словно фимиам. Помню, я устраивался прямо на земле, среди прохладных зеленых стеблей, и думал, думал напряженно. О чем? Главным образом о том, почему моя мама так несчастна: куда смотрит Бог? Позже я узнал, что винить надо не Бога, а человека, нарушившего законы справедливости. Мать моя была честной и стойкой, она горевала, плакала – но и работала, причем очень много, чтобы я мог ходить в школу. Она меня научила всему, что знала сама, – правда, знания были скудны; но она стала учиться, чтобы после учить меня. Пока я спал крепким сном физически здорового мальчугана, мама корпела над книжками, достаточно сложными даже для образованной женщины. Простая малограмотная селянка, она ночь за ночью брала эти, казалось бы, непреодолимые барьеры. Я схватывал знания на лету, притом мне помогало терпение любящего сердца, но в одиннадцать лет я решил более не висеть жерновом на материнской шее и, не спрашивая позволения, нанялся полоть сорняки в одну усадьбу. Так я начал сам зарабатывать себе на хлеб – а это лучший и благороднейший в мире способ познания. Независимый материально, я обрел и духовную независимость: я начал читать запоем, я начал размышлять. Когда мне было лет пятнадцать, я случайно познакомился с человеком, чей пример вдохновил меня и определил мою судьбу. Имя этого человека – Обри Ли.