– Очаровательная фантазия, – улыбнулся кардинал. – Хотя, если не исчезают бесследно даже мысли, может, все так и будет на Небесах?
– Красота всегда правдива! – воскликнул Мануэль.
– Не всегда, дитя мое, за красивым лицом может таиться дурная душа.
– Лишь до поры до времени, – возразил Мануэль. – Внутреннее зло непременно проступит сквозь прекрасные черты, если только человек проживет достаточно долго.
– Да, пожалуй, ты прав, – согласился Бонпре. – Такое случается в мире. Некоторые люди очень успешно изображают добродетель, но внутри «суть волки хищные»[88] , хотя маску никогда не снимают. А другие… – Бонпре вдруг с беспокойством посмотрел на своего юного друга. – Хотел бы я знать, каким вырастешь ты, Мануэль!
– А если я вовсе не вырасту, тогда что? – улыбнулся мальчик.
– Не вырастешь? Ты хочешь сказать…
– Да, если я умру, или, иначе говоря, испытаю то, что называется смертью, прежде, чем повзрослею?
– Боже сохрани! – испугался Бонпре. – Тебе жить надо…
– Зачем, если смерть лучше жизни? – спросил Мануэль.
Бонпре взглянул на него с печалью:
– Пойми: если ты вырастешь хорошим человеком, ты много добра сможешь сделать для этого мира.
Лицо Мануэля вдруг исказилось, словно от боли, а на светлый лоб легла тень.
– О нет! – проговорил он едва слышно. – Этому миру я не нужен! Но я его все-таки люблю. Не за то, что он есть во Вселенной – в ней миллионы и миллионы других миров, и они многочисленны, как цветы в саду. Нет, я люблю этот мир за то, что он полон скорби, за то, что он сбился с пути, и за то, что все, кто его населяет, хранят в себе божественное начало. Да, я люблю этот мир! Вот только он меня не любит.
Мануэль в своей речи не дал полного хода чувствам. Так – сдержанно, взвешенно – говорит человек, несущий бремя одиночества, сознающий, что никогда не будет понят. Он сцепил руки на закрытой Библии и в течение целой минуты казался погруженным в скорбные размышления.
– Ты мне очень дорог, – ласково молвил кардинал. – Я буду о тебе заботиться; я сделаю для тебя все, что в моих силах.
Мануэль поднял глаза.
– Как это будет хорошо, мой господин кардинал! Ты служишь Учителю, Который скажет тебе, помня твою доброту: «Истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне»[89] .
Мануэль улыбался, а Феликс Бонпре, глядя на него, думал: неужели это сияние, эту лучезарность глубокого, прямого взора можно объяснить только тем одним, что солнце близится к закату и дивный эффект создают почти горизонтальные лучи, лиясь в окно?
Глава XI
Тем временем Анжела Соврани принимала у себя в мастерской даму, известную всей Европе; дама эта, доставляя хозяйке удовольствие уже одним своим присутствием, вела еще и куда как интригующие речи. То была молодая графиня Сильви Эрменсштайн, наследница австро-венгерских Эрменсштайнов. Сущая сильфида телом, свежестью щечек – соперница леди Гамильтон с портретов кисти Джорджа Ромни, она казалась воплощенным очарованием. Графиня вела жизнь типичной представительницы богемы; не ограниченная в средствах и не обремененная опекой, она много путешествовала и много видела; она тратила огромные суммы не только на удовлетворение своих прихотей – нет, она делала много добра всюду, где только могла. В свете она имела репутацию бессердечной ледышки, хотя на самом деле сердце у графини было, и пребольшое, так что природная жалостливость подчас вынуждала ее швыряться деньгами. Бедняки на графиню молились, богачи ей завидовали, ведь каждого что-то связывало, ее же – абсолютно ничего. Она уже сто раз могла выйти замуж, но предпочитала, потакая странному капризу, поощрять воздыхателя, а когда он окажется в головокружительной близости от того, чтобы сделать официальное предложение, – резко прекратить игру. Воздыхатель бывал обескуражен, смущен – но нисколько не сердит.