– Представь, cara mia[90] , они считают, что я не способна любить, – говорила графиня Анжеле, которая молча любовалась ею. Впрочем, наметанный глаз фиксировал все: и редкую грацию, и цвет лица, и живость мимики. Будучи художницей, Анжела знала, как трудно передать на холсте изменчивую прелесть женщины, в которой ум сочетается с обаянием.
– По их мнению, я бессердечная! Я – Сильви – и вдруг не имею сердца! Увы! Я вся – одно большое сердце! Но чтобы я полюбила одного из этих фатов, которые уверены, что достаточно отпустить усики и скроить улыбку – и женщина уже попалась в силки? Не дождутся! Однако я увлечена; да, да! Что? Тебе смешно? – Графиня и сама рассмеялась, встряхивая изящной головкой, которую венчала композиция из вуали-паутинки и нескольких перьев, называвшаяся почему-то шляпкой. – Я увлечена маркизом Фонтенелем! Тем самым, который носит прозвище Маркиз Прекрасный! Фонтенель неподражаем, Фонтенель неотразим, Фонтенель жесток! Пожалуй, я даже люблю его, ведь иначе он бы не занимал мои мысли, не правда ли?
Графиня простерла, будто с мольбой, свои маленькие руки в перчатках и чуть повела плечами, так что Анжела снова рассмеялась.
– Да, маркиз Фонтенель очень импозантен, – сказала она. – И поразительно похож на Миродена. Право, их можно принять за родных братьев.
– Ах, Мироден, милейший Мироден, лучший актер Европы! – воскликнула графиня. – Знаешь, ты права. Когда я смотрю пьесу, в которой он играет, мне кажется, что я влюблена не в Фонтенеля, а в него. Потом я спохватываюсь – он же просто лицедей! Я содрогаюсь – и вот любовь мертва. Родилась ведь она из одного только внешнего сходства актера с маркизом! Нет, еще, пожалуй, тут замешано и потрясение!
– Сильви, Сильви! – заливалась смехом Анжела. – Да способна ли ты быть серьезной? Что ты имела в виду?
– То, что сказала. Мироден – кумир сентиментальных старых дев и гимназисток, которые никогда не сталкивались с ним вне сцены. В Париже, Риме, Вене, Будапеште он покоряет наивные сердца тех, кто видел его исключительно в гриме. О да, он внушал восхищение, этот одаренный Мироден, пока не стал сам себе и антрепренером, и премьером. А знаешь ли ты, что это такое – антрепренер, чем он занимается? Он, милая Анжела, держит целый гарем, не хуже турецкого султана; и горе женщине, которая вольется в этот гарем, то бишь в труппу, не ведая, что будет одной из многих. Ведущая актриса – это всегда фаворитка, «любимая наложница». Бедняга Мироден! Как много ему нужно хрупких веточек, чтобы поддерживать в себе пламя! Ты шокирована, Анжела? Но ведь маркиз Фонтенель точно такой же – он тоже «антрепренер».
– Как это может быть?
– Очень просто. Его театр – это весь мир. Его сцена – наше общество. Гарем нужно постоянно пополнять, и Фонтенель прекрасно с этим справляется. У него, по выражению умников, есть очаровательная особенность, называемая извращенной моралью. Он никогда не женится. Знаешь, как он говорит? «Зачем отдавать себя одной, когда можно осчастливить многих?» И почему бы мне, Сильви Эрменсштайн, не присоединиться к сонму этих «многих»? Почему бы не уступить, не упасть в объятия Маркиза Прекрасного? Нет, не для того, чтобы стать его женой; он – птица вольная, таким нельзя подрезать крылья. И как это я еще противлюсь такому натиску…