Одухотворенное лицо кардинала на миг исказила боль.
– Анжела, да ведь это уже идолопоклонство! – строго сказал Бонпре. – Боготворя человеческое существо, мы совершаем ошибку, ибо люди – всего лишь люди. Как и мы сами, те, кого мы любим до самозабвения, греховны по своей природе, и их грехи приносят нам, любящим, больше горя, нежели им самим.
– Но ведь мы способны уберечь возлюбленных от грехов, – возразила Анжела, и в ее взоре, обращенном к небу, вспыхнул чистый восторг. – В этом – великая миссия любви!
– Эту миссию, дитя мое, далеко не всегда можно выполнить, – скорбно заметил Бонпре и, помолчав, сообщил: – Аббат Верньо скончался.
– Скончался! – Анжела сильно побледнела. – А его сын…
– Его сын как раз и прислал телеграмму – вот она.
Анжела прочла краткий текст, вернула листок дядюшке и перекрестилась:
– Да упокоится он с миром. Он ушел из жизни как истинный христианин.
– Это верно. Только помни, дитя мое, что Истине и Любви уготованы терновые венки. Любовь, увы, еще никого не спасла! Она может предостерегать, молиться, опекать, надеяться, но, несмотря на всю ее нежность, грешник грешит – и что же остается Любви?
– Ей остается прощение, – выдохнула Анжела.
Глубоко растроганный, добрый Феликс погладил ее руку.
– Дитя мое! Да не допустит Господь, чтобы тебе пришлось проверить силу своего прощения! – с жаром произнес он. – Господь не прощает лишь один грех – вероломство; да не столкнешься ты с ним на жизненном пути.
– Флориан меня не предаст, – с улыбкой отвечала Анжела. – А до всех прочих мне дела нет!
Мануэль слушал молча, опустив задумчивый взор, но на последних словах вскинул голову и посмотрел Анжеле в лицо с печальной прямотой.
– Это неправильно, – заговорил он. – Тебе должно быть дело до других людей – до всех людей в целом мире. Ибо нам следует любить ближних более, чем самих себя, а если не умеем – так учиться этому. Тех же, кто не хочет учиться, Господь порой учит Сам, и весьма суровыми методами.
Анжела потупилась и после паузы произнесла:
– О ближних я тоже думаю; надеюсь, это докажет моя картина. Однако сострадание, которое я испытываю ко всем обездоленным, какое-то… неличное. Если как следует проанализировать мои чувства, то, боюсь, получится, что даже это благое чувство проистекает из любви к Флориану. Если бы Флориан не существовал в этом мире, я, пожалуй, и сам мир любила бы куда меньше.
Бонпре ничего не ответил, поскольку вошел лакей с докладом, что экипаж Его святейшества ждет у крыльца. Анжела склонилась перед дядей, поцеловала апостольский перстень и молвила:
– Завтра!
– Завтра! – эхом отозвался Мануэль, когда Анжела улыбнулась ему и Бонпре, произнесла «addio» и вышла из дядюшкиных покоев. Оставшись наедине со своим найденышем, кардинал несколько секунд пребывал в глубоком молчаливом раздумье; он стоял, машинально оправляя складки сутаны. Наконец он решился, однако неуверенность и смущение слышались в его голосе, когда он, шагнув к Мануэлю и положив ладонь ему на плечо, спросил:
– Мануэль, вполне ли ты понимаешь, к кому мы с тобой едем?