– Да, – сразу ответил мальчик. – Мы едем к главе Церкви. К человеку, который занимает должность, учрежденную людьми, когда Христа уже давно не было на земле. Должность эта основана именем апостола Петра и в память о нем, хотя Петр принародно отрекся от своего Учителя. Таково мое представление о том, кого я сегодня увижу.
Слушая эту речь, кардинал не раз и не два изменился в лице.
– Мальчик мой, не вздумай повторить это при папе!
Мануэль поднял свои ясные глаза. В них светилась твердость спокойного духа.
– Дорогой друг, верь мне, – сказал он. – Ведь они же сами послали за мной из этого их убежища, которое ты называешь Ватиканом. Значит, они хотят меня видеть, хотят задавать мне вопросы. Ну а если так, я без страха скажу все, что велит мне Бог.
Дрожь охватила Феликса Бонпре, он пытался подобрать мудрые слова, которые образумили бы Мануэля, но язык не повиновался ему. Кардинал ничего не видел перед собой, тело вдруг стало как ватное. Предупрежденный знакомыми симптомами, Бонпре собрал последние силы: нужно было перебороть опасную вялость и головокружение, пока они вновь не взяли над ним верх. Ему это удалось; не сказав больше ни слова Мануэлю, а только бросив на него красноречивый взгляд, Бонпре вышел из комнаты и начал медленный спуск по величественной мраморной лестнице, восхитительной даже по меркам Рима, искушенного в архитектурном искусстве. Мануэль легкими шагами шел рядом со своим покровителем. Оба сели в экипаж и были тотчас увезены.
И вот они уже перед Ватиканским дворцом, самым большим в мире – он насчитывает, как полагают историки, не менее одиннадцати тысяч покоев со своими патио, холлами и коридорами. У Бронзовых ворот стражник-швейцарец отсалютовал кардиналу и его маленькому спутнику, и оба вступили во дворец. Они оказались в зябком, неуютном зале перед лестницей Пия; поднявшись по ней, вышли в просторный внутренний двор Сан-Дамазо, откуда еще одна лестница вела в личные покои понтифика. Там их также встретил гвардеец; вообще, гвардейцы попадались на каждом этапе пути, на каждой площадке несли они караул. Иные стояли не шевелясь, иные мерили пространство шагами, и эхо этих четких шагов по каменному полу, нигде не покрытому ковром, гулко раздавалось под высокими дворцовыми сводами. Наконец Бонпре и Мануэль добрались до Клементинского зала – просторного помещения без мебели, с фресками и обильной позолотой на стенах. Очередной гвардеец в полном молчании повел их через анфиладу приемных, чья пышность определялась количеством картин, гобеленов и уникальных скульптур, в так называемую тайную приемную, куда допускаются только кардиналы, которые ждут здесь аудиенции Верховного понтифика. У дверей в святая святых, разумеется, тоже стоял страж; впрочем, его можно было принять за раскрашенное мраморное изваяние, столь безучастен он остался к появлению визитеров. Они вошли, тайная приемная оказалась узким помещением с очень высоким потолком. Из-за стола поднялся монсеньор Джерарди, он приветствовал Феликса Бонпре с величавой серьезностью, весьма подходящей к безмолвной прохладе всех этих бесчисленных покоев, лестниц, галерей. Также навстречу визитерам бог весть откуда выскочил невысокий, тщедушный субъект в черном. Пошептавшись с монсеньором Джерарди и засвидетельствовав почтение кардиналу Бонпре, он таинственным образом скрылся за какой-то дверцей. Это был личный слуга понтифика – человек, посвященный в большее количество секретов, чем, пожалуй, сам Джерарди.