– Боюсь, мы заставили вас ждать несколько дольше, чем следовало, – начал Джерарди. В глубоком голосе его, несмотря на тягучую звучность, чувствовались фальшивые ноты – так бывает, когда звонят в колокол, который дал крохотную, пока не заметную трещинку. – Ваш юный спутник, – Джерарди дважды смерил Мануэля быстрым взглядом – с головы до ног и с ног до головы, – наверное, устал?
– Я не бываю усталым, – отвечал Мануэль.
– А как насчет нетерпения? – покровительственно осведомился Джерарди.
– Оно мне чуждо!
– Удивительный мальчик! Что ж, если ты никогда не устаешь и не ведаешь нетерпения, стало быть, из тебя получится хороший священник, – изрек Джерарди, и насмешливая улыбка чуть тронула его губы. – Только знай, что и лучшие из нас порой утомляются от благодеяний.
Он отвернулся с видом надменным и в то же время безразличным и обратился к Бонпре, в чьих глазах была тревога, чье чело омрачала печаль.
– Сегодня мы поставим точку в прискорбном деле нашего друга Верньо, – заговорил Джерарди, но Феликс Бонпре воздел руку.
– Точка поставлена! – объявил он. – Отныне даже Церкви не дано быть посредницей между Верньо и Творцом!
Джерарди не сдержался – издал возглас, полный досады.
– Как? Он мертв? – Породистое лицо побагровело от усилия подавить ярость. – И давно?
– Он скончался прошлой ночью, – ответствовал кардинал. – Так сказано в телеграмме, которую мне принесли перед самым выходом из дому, отправлена же она… его сыном. Однако смерть не была внезапной: тогда, в Париже, Верньо не солгал мне. Еще во время вашего визита в мастерскую моей племянницы я сообщил вам об истинном состоянии Верньо. Он страдал от болезни сердечных клапанов. Доктора давали ему два года жизни, не больше, но последние события, как видно, ускорили печальный исход. Верньо чувствовал, что может умереть в любую минуту; он не хотел покидать этот мир, оставляя о себе ложное представление. Надеюсь, святейший отец будет снисходителен к мертвому, если не допускал снисхождения к живому.
Джерарди нетерпеливо прошелся по комнате.
– Сомневаюсь, – наконец выдал он. – Очень сомневаюсь! Сам Верньо мертв, зато никуда не делся скандал, им устроенный. И с его смертью, господин кардинал, серьезно ухудшается ваше положение, ибо, если Верньо не может быть наказан за кощунственные речи, вместо него пострадаете вы – тот, кто этим речам попустительствовал.
Феликс Бонпре смиренно склонил голову:
– Я готов и даже рад снести все, что велит мне Господь. Ибо, по моему твердому убеждению, ничто не навредит моей душе, покуда она, как я смиренно полагаю, пребывает в руке Божией.
Джерарди застыл и с сочувствием, к которому примешивалось любопытство, воззрился на худощавую высокую фигуру и тонкое, одухотворенное лицо кардинала Бонпре.
– Вам следовало бы родиться на заре нашей Веры, – заметил он. – Вы слишком буквально воспринимаете христианскую этику и слишком точно ей следуете. В наше время так нельзя. Следует поддерживать догму.
– Что такое догма? – неожиданно спросил Мануэль.
Ему достался бесстрастный взгляд Джерарди.
– Кардинал Бонпре после объяснит тебе в подробностях, – сказал Джерарди со снисходительной улыбкой. – А если коротко, догма есть заключение, или теория, выведенная из Священного Писания и ставшая доктриной Церкви.