– То есть заключение или теория, которую человек построил на словах Иисуса Христа? – уточнил Мануэль.
– Вот именно.
– Но ведь, если Христос имел божественную суть, разве позволено человеку строить на Его учении какие бы то ни было теории? – не отставал Мануэль. – Разве не достаточно простых и ясных слов Христа?
Джерарди теперь смотрел на юного упрямца почти сердито.
– Простые и ясные слова Христа, которых должно быть достаточно? О чем ты говоришь, отрок?
– Я говорю о том, что если Христос действительно есть Проявление Бога, как учит Церковь, то мне непонятно, по какому праву человек дерзает изреченное Христом урезать до этой своей догмы!
На несколько минут повисла мертвая, ледяная тишина. Прервал ее Джерарди.
– У вашего юного друга опасный язык, – заявил он кардиналу. – В ваших интересах остеречь этого мальчика, и даже приказать ему, чтобы помалкивал при святейшем отце.
– Остерегать меня или приказывать мне нет нужды! – воскликнул Мануэль, и его чистое личико озарилось улыбкой. Взгляд горящих гневом глаз Джерарди мальчик встретил совершенно невозмутимо. – За мной послали, и вот я здесь. Я не пришел бы, если бы не был призван. От меня ждут ответов – и я буду отвечать за себя сам правдиво и бесстрашно. Ибо какие страдания в силах причинить мне человек, если я честен с самим собой?
Последовала еще одна тягостная пауза. В комнате чувствовалось присутствие сверхъестественной силы – темной, таинственной, все видимые предметы окутывающей внезапной тенью неминуемого ужаса. Молчание было мучительно, почти невыносимо. Внушительные часы из золоченой бронзы (один из даров святейшему отцу по случаю «юбилея»[248] ) медленно отмеривали минуту за минутой, и звуки, издаваемые маятником, усыпанным драгоценными камнями, эти его ритмичные покачивания туда-сюда, туда-сюда казались бесцеремонными, почти оскорбительными в мертвой тишине. Джерарди возвел глаза на массивное Распятие из слоновой кости, что помещалось на стене, на фоне густо-лилового бархатного занавеса. Мануэль стоял как раз под Распятием; было впечатление, что измученный Христос не просто поник головой, но, превозмогая боль, дает мальчику Свое безмолвное благословение. Тут-то Джерарди и отказали вышколенные его нервы, ибо темный гнев коснулся их. Все силы Джерарди устремились на поиски фразы, острой, как кинжал, которая поубавила бы дерзости этому юнцу. Но найти таковую Джерарди не успел, ибо дверь в покои понтифика медленно отворилась и явился монсеньор Моретти. Кардинал Бонпре не видел его с того самого дня, когда Верньо наделал шуму в Париже. Бескровное лицо изможденного прелата чуть порозовело, ибо всепоглощающая властная надменность Моретти прямо-таки бросалась в глаза. Один из фаворитов святейшего отца, Моретти был в своей стихии – не то что за пределами Ватикана.
– Святейший отец готов принять вас, – отчеканил он после приветствия. – С сожалением довожу до вашего сведения, ваше преосвященство, что папа считает невозможным прощение и оправдание аббата Верньо. Ситуация усугубляется тем обстоятельством, что сын аббата, зачатый во грехе, оказался не кем иным, как Ги Гранди, чье имя гремит на весь мир. Святейший отец находит совершенно необходимым предать Верньо анафеме. Профаны в вопросах Веры ошибочно полагают, будто сей вид наказания устарел и даже выходит из употребления – вот почему мы должны воспользоваться случаем и убедить весь мир, что отлучение по-прежнему имеет силу и Церковь вольна применять его в экстремальных случаях, когда сочтет такую меру оправданной и адекватной проступку.