– Папа – это еще ладно, а вот что сталось бы со всей ватиканской братией? – раздался новый голос, в отличие от предыдущих, звучный и глубокий. Впрочем, в интонации сквозила дерзкая язвительность.
Отреагировали на это замечание опять же хохотом.
Фонтенель наконец развернулся и, к своему изумлению, увидел Миродена. Лицедей сидел, навалившись на барную стойку, перед ним была ополовиненная бутылка фьячетто, в руке он держал полный стакан.
– Почтенные монсеньоры жили бы словно достойные всяческого сожаления отшельники, – тоном знатока продолжал Мироден. – А самый почтенный из них – главный каналья Ватикана по имени Доменико Джерарди – не упивался бы ни богатством, ни властью и не блаженствовал бы в объятиях обворожительной Эрменсштайн.
Мироден едва успел договорить, как стакан был выбит из его ладони, и Фонтенель, от гнева белый как полотно, отвесил ему оплеуху. Тут же все пришло в движение: посетители остерии, как по команде, бросились к месту ссоры и взяли его в кольцо. Мироден, ослепленный ударом и вином, которое попало ему в глаза, не сразу смог разглядеть своего обидчика, но, проморгавшись, разразился хохотом.
– Diantre![219] Добрый вечер, мосье маркиз! Вот так встреча, вот так неожиданность! Кто же это вмешался – судьба или сам дьявол? А может, и та и другой? Ну, что же дальше?
– Вы лжец и негодяй! – отчеканил Фонтенель. – Если вы сию же минуту не извинитесь за свои гнусные слова о даме, чье имя опорочил ваш фиглярский язык…
– Извиняться? Мне? Гениальнейшему актеру Франции? Никогда! – отрезал Мироден с глумливым бахвальством. – Все женщины одинаковы – я говорю так, опираясь на собственный опыт!
У Фонтенеля побелели даже губы. Он оглянулся по сторонам.
– Неужели здесь не найдется ни одного МУЖЧИНЫ? – произнес он, свысока взирая на толпу.
И тотчас выступил вперед молодой итальянец.
– Я к вашим услугам, маркиз! Однажды вы меня выручили – теперь я буду рад помочь вам.
Фонтенель пожал руку другу, который появился столь вовремя. Он узнал этого человека: офицер по фамилии Руспарди несколько лет назад испытывал серьезные затруднения, и маркиз тогда оказался очень ему полезен.
– Благодарю вас, Руспарди. Займитесь этим делом, прошу вас. И устройте все как можно быстрее.
– Скоро полночь, – шепнул ему Руспарди. – Что, если назначить часов на пять или на шесть утра?
– Прекрасно. Главное, не тяните с этим.
Гордо вскинув голову, Фонтенель обратился к Миродену.
– Мосье Мироден, – заговорил он, чеканя каждое слово, – вы нанесли чудовищное оскорбление даме, которую я имею честь знать. Все сказанное вами – гнусная ложь. За это вы получили от меня оплеуху. Вас не худо бы высечь публично – иного обращения вы не заслуживаете. Дворяне, как правило, не снисходят до поединков с представителями лакейского племени, к коему относятся и комедианты вроде вас, однако я окажу вам эту честь.
С той же надменностью Фонтенель поклонился всем присутствующим и покинул место шумного скандала.
Лунный свет одним широким серебристым потоком изливался на мостовую, дробясь на многие ручейки, кромсая ночную тьму. В воздухе чувствовалась сырость – это с окрестных холмов спустился туман, пылающее чело Фонтенеля, его разгоряченные щеки несколько поостыли. Он шел быстрым шагом: в нем родилось спонтанное желание увидеть Сильви, если только получится. Адрес был ему известен, и скоро Фонтенель свернул на улицу со старинным «Домом Ангелов», чей причудливый центральный балкон столь сильно выдается вперед, подставляя ангельские крылья под лунные лучи. Окна были открыты, Фонтенель замер. Он ждал, сам не зная чего, полный странных мыслей и непривычного раскаяния. Сколь жалкой и никчемной казалась ему прожитая жизнь теперь, когда он взялся подводить итоги, когда подверг ее, ничего не стоящую, истинной опасности! Что он свершил во дни юности, в период расцвета? Чем занимался? Впустую тратил каждое драгоценное мгновение, швырял на ветер каждый редкий шанс, разменивал свою суть на легкомысленных женщин, которые нынче льнут к любовнику, а завтра отталкивают его? Что же дальше? Сердце Фонтенеля гулко билось: о, если бы увидеть Сильви хоть на секунду! Он замер, уловив над собою шорох; послышались голоса, затем мелодичный смешок. Фонтенель поспешно шагнул в тень и поднял взор. Так и есть: вот она, Сильви, явилась, закутанная в воздушную белую ткань, которая словно притягивает лунный свет и возвращает его в пространство тысячами искр. На золотых волосах тугой обруч, осыпанный алмазами, нежное лицо еще белее кажется на фоне темного от времени ангельского крыла. Но Сильви вышла на балкон не одна – Фонтенель мигом узнал ее спутника. Этот скульптурный профиль, эти белокурые волосы он уже видел сегодня близ Пинчо. В сердце Фонтенеля впилась когтями ревность, ибо этот англичанин, этот Обри Ли, нес за Сильви ее веер из мягчайших перьев, ибо он теперь этим веером освежал личико Сильви, причем взмахи производил в одном ритме со своей речью, в такт своему звучному, убедительному голосу, которым завораживал тысячные толпы. Уж конечно, такой голос возымеет действие и на чувствительные женские ушки!