Между тем под блистающим звездным куполом по сонным римским улицам с опасной для жизни скоростью летел маркиз Фонтенель. Он был отчаянно храбрым наездником, и позаимствованный у Руспарди жеребец быстро уяснил, сколь тверда человеческая рука, сколь неумолим новый хозяин в своем стремлении мчаться как можно быстрее. Вот маркиз миновал Порта-Пиа (он помнил сбивчивую речь Руспарди о маршруте струсившего Миродена); вот угадал во мраке очертания виллы Торлония, а несколько дальше – силуэт базилики Святой Агнессы, где, как принято считать, похоронена эта малолетняя мученица. Не теряя темпа, Фонтенель проскакал по древнему мосту Номентано и мили через две в лунном свете увидел наконец далеко впереди тот самый фиакр. Отпустив поводья, Фонтенель приподнялся в стременах, икрами он ритмично стискивал конские бока, хотя жеребец и сам давно скакал уверенным галопом. Вот цокот копыт донесся до слуха возницы; тот запаниковал, решив, что их настигают разбойники, и натянул вожжи, полагая, что дополнительно сердить этих ребят не следует. Из окошка тотчас высунулась голова – Мироденова, разумеется, – и Мироденов же голос на ломаном итальянском выкрикнул:
– Ты почему остановился, прохвост? Гони! Гони, говорят тебе! Пять сотен франков получишь, если оторвемся!
Однако, едва он успел договорить, маркиз поравнялся с фиакром и, вздернув коня на дыбы, так что тот едва не опрокинулся на спину, в гневе воскликнул:
– Lache! Tu vas te crever sur terre avant je te quitte![221]
И с размаху ударил актера хлыстом по лицу.
Мироден живо выпрыгнул из фиакра и встал перед своим врагом. Шляпы на нем не было, он хохотал, даром что имел теперь на лице пунцовую отметину.
– И снова приветствую вас, мосье маркиз! Что ж, видно, это судьба, кисмет, как говорят турки. Лучше я сражусь с вами, прекрасный господин, чем стану противиться року. Я готов!
Фонтенель тотчас спешился и привязал коня к узловатой ветке наполовину усохшего дерева. Затем он протянул Миродену пистолеты.
– Выбирайте! Или воспользуйтесь своим пистолетом, если, конечно, он у вас есть. Имейте в виду – мои заряжены. А вот заряжен ли ваш? И не вздумайте ломать комедию на этой сцене! – Фонтенель обвел широким жестом безлюдную низменность, называемую Кампаньей, с одной стороны взятую в полукольцо синеватыми Альбанскими холмами – они виднелись довольно смутно, ибо луна лишь слегка серебрила их вершины.
Увидев оружие, возница, до сих пор пребывавший в подобии ступора, слабо вскрикнул, почти свалился с козел и бухнулся в ноги Миродену, после чего вскочил и в несколько прыжков очутился возле маркиза и перед ним проделал тот же трюк. Так он умолял обоих отказаться от поединка, ведь, погибни кто из них, у него, возницы, будут крупные неприятности. В следующую минуту пронзительнейший фальцет вспорол воздух, и женщина, вынырнув из глубины фиакра, повисла у Миродена на локте.
– Боже мой! Боже мой! Что это ты затеял? – вопила она. – Тебя же убьют прямо здесь, где нет ни человека, ни жилья, ни пристанища! А что будет со мной? Со мной что будет, я тебя спрашиваю? – В лучших мелодраматических традициях женщина стала бить себя в весьма пышную грудь. – Обо мне ты подумал?