Кардинал Бонпре пристально посмотрел в одухотворенное лицо своего найденыша, и оно показалось ему ангельским ликом. Поистине, перед ним был ангел, погруженный в невеселые думы.
– Если так, значит, я сам – еретик, – с расстановкой отвечал Бонпре. – Я люблю Господа, ибо Он каждым Своим Творением глаголет о Себе. Господь – в каждом цветке, которым я, Его милостью, волен восхищаться. Господь – в искусстве и в науке, я поклоняюсь Ему в нерукотворном святилище – волшебной Вселенной, полной чудес. Что мне церковные догматы – Господь превыше их! Я обожаю Его и за то, что Он прожил человеческую жизнь, имел человеческую природу. И если моя любовь ко Христу делает меня в глазах Церкви недостойным быть Его слугою – что ж, не мне спорить.
Бонпре говорил не для Мануэля – это были мысли вслух. В экстазе он прикрыл глаза, сцепил пальцы и внезапно ощутил легкое прикосновение, словно роза уронила один из лепестков, который на миг задержался на разгоряченном челе кардинала. Он вздрогнул, очнувшись; он подумал, что его тронула рука Мануэля. Но мальчик, и впрямь сидевший рядом с ним, держал в руках Библию и настраивался на чтение вслух. Кардинал поднялся с кресла, дивясь, как запросто это у него вышло, недоумевая, куда подевалось ощущение безнадежности и где усталость, которая всего несколько минут назад гнула его к земле. Голос и тот обрел силу, что и выяснилось, когда кардинал обратился к Мануэлю.
– Нашел ли ты слова нашего Господа, которые созвучны виденному нами сегодня?
– Да, – сказал Мануэль и начал читать своим чистым, проникновенным голосом: – «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что строите гробницы пророкам и украшаете памятники праведников»[84] … – Мануэль прервал чтение и в ответ на пытливый взгляд Бонпре произнес: – Это словно о Париже написано, верно? Тут ведь есть огромный Пантеон, где покоятся пророки – поэты и наставники, непризнанные и оклеветанные при жизни…
– Дитя мое, – мягко перебил Бонпре, – поэты и так называемые наставники – не всегда хорошие люди. К примеру, один из них, по имени Вольтер, смеялся над Господом Богом и даже провозгласил во Франции доктрину материализма; так вот этот человек тоже похоронен в Пантеоне.
– И тем не менее он был пророком, – настаивал Мануэль в своей особенной манере – так упрямятся дети, но так и ученые защищают свою точку зрения. – Он был пророком зла, воплощал будущий дух Парижа. Он – живое предупреждение, что волки уже готовы спуститься в долину, где Пастырь пасет свое стадо. Но Париж, наверное, находился тогда в руках «наемных пастухов», которые здесь упомянуты, они же о стаде не заботились.
Мануэль перевернул несколько страниц и прочел:
– «Хорошо пророчествовал о вас, лицемерах, Исайя, как написано: “Люди сии чтут меня устами, сердце же их далеко отстоит от Меня”». Ибо тщетно они поклоняются Мне, ПРИНИМАЯ ЗА УЧЕНИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЗАПОВЕДИ»[85] .
Последнюю фразу Мануэль выделил интонацией, взглянул на кардинала и продолжил:
– «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною. Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня и Евангелия, тот сбережет ее»[86] .