Кривя губы в ухмылке и похихикивая, смотритель Северной капеллы удалился в свою каморку – ждать новых посетителей. Кардинал, понурившись, не глядя по сторонам и с трудом переставляя ноги, шел к экипажу (тот остановился на углу); Мануэль словно бы скользил по мостовой сбоку от своего благодетеля, с тревогой и участием поглядывая на его восковое лицо. Когда оба уселись и возница тронул вожжи, чтобы ехать домой, мальчик заговорил:
– Дорогой мой друг, ты слишком близко к сердцу принимаешь чужие беды. Вот сейчас ты расстроен – тебе жаль беднягу-кюре, который в поисках Господа пошел на самоубийство. А еще ты боишься, что смотритель навек утратит Бога, ибо постоянно, намеренно лжет. Людские ошибки и проступки тяжким бременем легли тебе на душу, но так быть не должно, ибо разве не пострадал уже Христос за тебя, когда был распят?
Кардинал Бонпре глубоко вздохнул:
– Да, дитя мое, но ведь Он четко объяснил нам, ради чего принимает страдания: ради того, чтобы мы следовали за Ним, чтобы в будущем страданий было меньше. Мы же не послушались – это неоспоримо, ведь иначе мир не наполнили бы до краев горести и беды.
– Значит, ты считаешь, что Он, снова к нам явившись, будет недоволен Своими последователями? – вкрадчиво спросил Мануэль.
– Боюсь, в каждом из вероучений, основанных Его именем, Он отыщет разве что жалкие крохи Своей когда-то дарованной людям мудрости. Если Он снова придет, церкви дрогнут, зашатаются и рухнут!
– Если второе пришествие будет, – не унимался Мануэль, – как, по-твоему, Он явится – в каком обличье?
– «Бодрствуйте, ибо не знаете, когда придет хозяин дома: вечером, или в полночь, или в пении петухов, или поутру»[82] , – едва слышно, в тон Мануэлю, молвил кардинал. – Дорогое мое дитя, мне представляется, что Он выберет обличье человека бедного и одинокого, «всеми презираемого и отвергаемого»[83] , иными словами, явится таким же, каким впервые благословил Своим приходом нашу землю. Только, мне кажется, и во второй раз люди Его не примут.
Мануэль не ответил, поскольку они как раз приехали. Лакей с порога сообщил, что у донны Соврани гостья, так что кардинал и его подопечный прошли сразу в свои покои.
– Почитай мне Библию, Мануэль, – попросил Бонпре. Он уселся у окна и стал задумчиво глядеть на пышные древесные кроны и еще свежие лужайки. – Найди главу, созвучную тому, что мы с тобой сегодня видели. Как же я устал от всех этих соборов и церквей, величавых надгробий и ковчегов! Разумеется, они свидетельствуют о покаянии и благодарности за услышанные молитвы, но мне кажутся лишними. Церковь не должна быть хранилищем материальных ценностей; такая функция оправданна, только если ценности регулярно продают в пользу бедных и хворых. Но в том-то и дело, что их не продают, их держат под замком, они накапливаются, а люди, живущие, быть может, по соседству с сокровищницей, умирают с голоду. Ты ведь об этом думал, Мануэль, когда упрекал нынче священника?
– Да, я думал об этом, – тихо молвил Мануэль. – Но меня назвали еретиком. Это всегда так: если любишь Господа сильнее, чем Церковь, так ты уж и еретик?