У врага по имени Обри Ли к редкостному красноречию прилагаются прекрасные внешние данные, а значит, под его влияние могут подпасть не только мужчины, но и женщины, между тем как от женщин папская система получает основную долю пожертвований. Монсеньору Джерарди вспомнилась некая американка – богатая наследница; Джерарди убедил ее в том, что ей более, чем кому-либо другому, благоволит Пречистая Дева. Воображения этой американке было не занимать, и вот она, находясь во власти фантазий о небесном покровительстве, отписала целый миллион фунтов стерлингов одному конкретному санктуарию, от доходов которого сам Джерарди получал львиную долю. Он внутренне содрогнулся при мысли, что сия дама волей случая угодит в орбиту привлекательного и пылкого проповедника Обри Ли – и, чего доброго, изменит завещание. Джерарди взвешивал такую вероятность, в нем клокотала злоба на собственное очевидное бессилие подкупом или угрозами вынудить Обри хоть на йоту отклониться от курса.
– Весьма сожалею, – наконец заговорил Джерарди, поднимая взор и тщательно следя за тем, чтобы сохранять ровную благожелательность интонаций. – Весьма сожалею, что вы столь резки в суждениях, мистер Ли. Еще более прискорбна для меня ваша цель – не допустить распространения католичества в Англии. Я уверен, что вами движет искреннее, хотя и ошибочное убеждение. Исключительно по своей доброте и из симпатии к вам лично я хотел бы вас предупредить о тщете ваших усилий. Мощь Рима непоколебима, толкование Священного Писания понтификом является единственно верным. Неважно, насколько красноречив дерзнувший выступить против сил, коими папу наделило само Небо; неважно, насколько такой борец убежден в своей правоте – а заблуждения, увы, слишком часто принимаются за истину, и наоборот, – такой борец, говорю я вам, обречен потерпеть крах.
– Колеснице Джаггернаута[203] тоже придавали божественное значение, – возразил Обри. – Она раздавила многие тысячи невежественных индийцев, ибо жрецы этого божества сумели ввергнуть бедолаг в состоянии истерии, так что они добровольно бросались под чудовищные колеса. Не надо винить этих самоубийц; вина лежит на жрецах, которые сочинили сценарий колоссального обмана, завершающийся мясорубкой. У несчастных верующих был идеал, у жрецов его никогда не бывало! Культу Джаггернаута положен конец – так сгинет и власть Рима!
– И вы называете себя христианином? – чуть усмехнувшись, уточнил Джерарди.
– Разумеется, – подтвердил Обри. – Я самый настоящий христианин. Я люблю и почитаю Христа всеми фибрами души моей. Я жажду узреть Его в ликовании надо всем миром, ибо, хотя измаранный и оплеванный священниками, Он будет чист, Он воссияет. Моя вера абсолютна. Однако разве завещал нам Христос превращать религию в подобие биржи, чьи спекуляции планируются в Риме и из Рима же контролируются жрецами от коммерции? В Священном Писании нигде об этом не сказано.
– Что может быть известно вам о «жрецах от коммерции», как вы изволили выразиться? – с расстановкой проговорил Джерарди, чуть прищурившись, охваченный необоримым отвращением. – Думаете, мы даем невежественной публике полный отчет о нашей деятельности?