– Примените лучше этот эпитет к своим детям, живущим во Фраскати! – выкрикнул Сириллон с жаром. – Попробуйте-ка признайте их публично, как мой отец признал меня!
Джерарди отшатнулся, словно от оплеухи; в его лице произошла кардинальная перемена – оно стало бледным, как у человека, которого хватил удар, грозящий параличом. Побелели даже губы. Джерарди задыхался… тщился вымолвить хоть слово; наконец он взмахнул руками, отталкивая невидимого врага. Голова поникла, тело затряслось, будто охваченное внезапной лихорадкой. Князь, Обри и Сильви были потрясены в той же степени: всех троих постигла временная немота. Но вот Джерарди заговорил – медленно, хрипло, с трудом размыкая пересохшие губы:
– Вы меня дискредитировали! Довольны ли вы? – Он сделал пару шагов к Сириллону. – Я вас спрашиваю: вы довольны? Или вы на этом не остановитесь? Неужели вы хотите меня уничтожить? – Непроизвольным жестом он вскинул руки, выражая отчаяние. – Боже! Как я до этого докатился? Я молю о пощаде вас – вас, врага Церкви, которой служу! Я заклинаю вас: молчите! А я… я тоже буду молчать!
Сириллон так и пронзил его взглядом:
– Вы откажетесь от преследования кардинала Бонпре? Вы признаете, что Варильо пытался убить донну Соврани?
Джерарди кивнул.
– Да, ибо мне ничего другого не остается, – отчеканил он и вдруг стиснул кулак и добавил, сверкая глазами: – Однако берегитесь Лоренцо Моретти! Он отберет у кардинала диоцез и разлучит его с мальчиком, который нанес обиду папе. Моретти сейчас убеждает святейшего отца не давать разрешение на брак графине Сильви Эрменсштайн и мистеру Обри Ли, а они… они уже муж и жена! Но ни слова более! Я не в силах говорить… Позвольте мне удалиться… Вы победили. Я дал вам обещание!..
– А какова ему цена, вашему обещанию? – презрительно осведомился молодой Верньо.
– Обычно – ломаный грош! – с горечью отвечал Джерарди. – Но в данном случае – вся моя жизнь! Мое положение! Вы, проклятый Ги Гранди, получили власть надо мной! – Джерарди на этих словах вскинул голову, его лицо выражало страдание пополам с яростью, но, встретив взгляд Сириллона, он вновь съежился, будто ударенный хлыстом, сделал один широкий шаг, очутился у двери – и исчез.
После его ухода молчание царило еще с минуту. Нарушил его Обри Ли:
– Дорогой мой Гранди! Да ты, оказывается, не промах! Как тебе удалось выведать тайну Джерарди?
– Видишь ли, Обри, в Италии действует ячейка христианско-демократической партии, – отвечал Сириллон. – Не забывай, что последователи есть не только у тебя, но и у меня. Мне сообщают обо всем, что делается в Риме; а что касается Доменико Джерарди, за ним уже не первый год идет слежка. Фактами мы располагаем, да вот высказаться удается крайне редко. Если бы Англия узнала о Риме то, что знают Франция, Испания, Италия, она взмолилась бы о новом Кромвеле! И не за горами время, когда Кромвель ей понадобится!
Глава XXXVII
Несколько дней спустя европейский высший свет потрясли два события. Первое из них – брак Сильви Эрменсштайн с Обри Ли, «предполагаемым реформатором духовенства». Притом стало известно, что Сильви отреклась от Церкви, которой был привержен весь графский род Эрменсштайнов, и таким образом опередила Ватикан, собравшийся объявить ей анафему. Эта мера потеряла всякий смысл, ведь Сильви сделала свой выбор, о чем не замедлила объявить во всеуслышание. Отдельные ее знакомые в Венгрии почувствовали себя скандализированными (или притворились таковыми), но большинство проявили снисходительность, а в ряде случаев и одобрение – в конце концов, жена должна придерживаться той же религиозной догмы, что и муж. Иначе какая же это любовь? Любовь есть единство во всем, и брак не идеален, когда остаются поводы для пререканий на религиозной почве. Вторым событием, еще более сенсационным, чем первое, стало приобретение американцами картины Анжелы Соврани «Пришествие Христа». Едва разнеслась весть об этом, в палаццо Соврани хлынули посетители, причем в количествах, превышающих разумные. С раннего утра до вечера текли в мастерскую люди; если сначала их были сотни, то скоро счет пошел на тысячи. Отрывочные сведения и смутные слухи о картине мало-помалу сложились, как детали мозаики, в целостную и правдивую историю. Знатоки критиковали полотно, критики пытались его истолковать, так что скоро в мире изобразительного искусства только и разговоров было, что о «Пришествии Христа» и Анжеле Соврани. Подумать только, эту картину создала женщина! Всего-навсего женщина! Невероятно! Невозможно! Женщине вообще мыслить не полагается! И как это она дерзнула уродиться талантливой? Это странно, господа, очень странно! Гораздо естественнее для женщины выйти замуж и довольствоваться воспитанием детей да рукоделием! Поистине, мы имеем дело с нежелательным феноменом, дискредитирующим слабый пол; с женщиной, которая смеет высказываться не только о фасонах платьев; с той, которая весь мир заставила серьезно проанализировать конкретный этап истории христианства![313] Из уст в уста, шепотом, передавались сведения о личной трагедии Анжелы. Накапливались подробности: художницу жестоко ранил кинжалом не кто иной, как ее нареченный жених Флориан Варильо (его постиг приступ бешеной зависти, когда он увидел картину); потом этот самый Варильо, правда, получил по заслугам – заживо сгорел в траппистском монастыре в Кампанье. По мере того как из этих перешептываний тоже складывалась целостная история, рос ажиотаж вокруг «Пришествия Христа»; высшей точки он достиг при известии, что картина скоро будет навсегда увезена в Америку и Рим больше не увидит ее.