Под взглядом Сириллона, прямым и ясным, Анжела потупилась.
– Ах, да вы ведь не знаете… Вы не понимаете! – начала она. – Я о себе вовсе не думаю! Но мне кажется, что моя работа – моя картина – убила Флориана! Я ненавижу себя! Я ненавижу все свои картины – те, которые уже написаны, и те, которые я могла бы написать. День и ночь передо мной это видение – Флориан, сгорающий заживо! О, этот жестокий огонь! Боже! Флориан упрекает меня, он шлет мне проклятия за свою гибель!
Дрожь волною прошла по хрупкому телу, Анжела отвернулась. Сириллон осмелился взять ее за руку.
– Как это не похоже на вас, дорогая донна Анжела! – произнес он своим глубоким голосом, вибрирующим от острого сострадания. – Вы ведь всегда отличались храбростью! А сейчас, в своем горе, видите лишь темную тучу, но отказываетесь замечать ее светлый краешек. Вы, пожалуй, рассердитесь, если я скажу, что человек, из-за которого вы себя изводите, погибнув, избежал много худшей участи. Вы любили его, это верно; вы продолжали бы его любить, будь он жив, вне зависимости от того, что он сотворил или пытался сотворить. Такова женская натура, ибо женщина наполовину – ангел! Вы отдали бы Варильо вашу славу, заикнись он об этом; вы простили бы его тысячу раз, если бы ему понадобилось ваше прощение; вы трудились бы ради него, как рабыня, и согласились бы умереть в безвестности, если бы это было ему по вкусу. Да, да, я знаю! Но Господь проник взором в ваше сердце – и в сердце Варильо, а ведь только Он вершит суд. Нельзя, донна Анжела, противиться Божьему суду! Вы, одна из самых гармоничных нот в мироздании, уж точно не внесете разлада в общую симфонию!
Анжела ничего не отвечала, но и не отнимала своей вялой руки. Сириллон продолжал:
– Смерть – это не конец, донна Анжела. Это лишь начало новых уроков в школе опыта. Уже само ваше горе, ваше бездействие могут, насколько нам известно, повредить душе человека, по которому вы скорбите.
Анжела вздохнула.
– Вы допускаете такую вероятность?
– Конечно! Нет, нам не запрещено печалиться, но упорствование в неизбывной скорби является нарушением законов Вселенной. Особенно для вас, ведь вы наделены большим талантом. Он – не ваша собственность, он только дан вам в пользование на благо людей, и вы не вправе его игнорировать. Мир принял вашу картину с радостью, признательностью, благодарностью; неужели вы и теперь скажете, что вам до мира дела нет, что больше вы не будете рисовать? Только из-за того, что у вас отнята ваша любовь, заключавшаяся в одном человеке, вы готовы отвергнуть всю любовь на свете, жизни всех людей? Дорогая донна Анжела, это неразумно, неправильно, несправедливо – да просто нехорошо!
Огромные голубые глаза наполнились тоской.
– Как бы я хотела, чтобы со мной был Мануэль, – жалобно молвила Анжела. – Он бы меня понял!
– Мануэль с вашим дядей сейчас в Лондоне, – отвечал Сириллон. – Вчера я получил весточку от Обри. Он пишет, что эти двое посещают самые бедные кварталы, всюду творя добро. Хотите ли вы присоединиться к ним? Ваша подруга Сильви, несомненно, с радостью поселит вас у себя в доме.