– Брат мой, случилось нечто невероятное, – заговорил кардинал. – Монсеньор Джерарди поздравляет меня с чудом, якобы совершенным мною в Руане, и велит как можно скорее явиться к Его святейшеству! Что это значит? Я никакой не чудотворец! Скорее всего, это розыгрыш, притом из тех, которые очень неприятны могущественным и влиятельным людям вроде Джерарди.
Князь Соврани взял у шурина письмо и прочел его в молчании.
– Я уже слышал про это. Странно, что ты ничего не знаешь, брат мой Феликс. Попытайся вспомнить – быть может, Джерарди все-таки имеет причины поздравлять тебя? Может быть, в Руане к тебе приводили какое-нибудь хворое дитя?
– Да, это было, – живо отвечал Бонпре. – В Руане я на двое суток останавливался в гостинице «Пуатье», и хозяйские дети привели ко мне увечного мальчика по имени Фабьен Дюсэ. По просьбе детей, а еще потому, что ведь это мой долг – по мере сил помогать страдальцам, – я возложил руки на темечко бедняги и помолился Господу об его исцелении.
– Прекрасно! Стало быть, это дитя исцелил Бог, – сухо произнес Пьетро Соврани. – Однако, если исцеление действительно произошло, нам следует признать, что Бог в редких случаях и впрямь внимает нашим многочисленным молитвам, хотя, как правило, они падают в глухонемую пустоту и ответом нам бывает вселенское молчание.
Кардинал устало опустился в кресло, подперши щеку ладонью.
– Не нравится мне это, – заговорил он. – Такое ощущение, будто для моей души приготовлена западня. Куда уж мне чудеса творить! Я могу лишь молиться.
– Почему ты думаешь, что на твою молитву не последовал ответ? – внезапно спросил Мануэль.
О том, что он в комнате, все как-то забыли – вот почему и князь, и Анжела, и кардинал вздрогнули, когда мальчик подал голос. С лицом бледным, но безмятежным стоял Мануэль, и кротость, присущая его взгляду, казалась в эту минуту глубже, чем когда-либо.
– И впрямь – почему? – произнес Пьетро Соврани, обращая суровый взор к Мануэлю и дивясь (как все и всегда дивились) ясности этих синих глаз и чистоте юного личика. – Видишь ли, fanciuollo mio[193] , как правило, молитва – это пустое сотрясение воздуха; просьба, которая не будет выполнена.
– А не сам ли человек тому виной? – молвил Мануэль. – Не потому ли не воздается молящемуся, что вера его слаба, а намерения нечисты? Или, может быть, он слишком поглощен собой, слишком приземлен в желаниях, чтобы быть услышанным на Небесах? Когда ученики Христа не смогли исцелить отрока, а Христос это сделал с легкостью, Его спросили, почему Он сумел, а у них не получилось. И Христос ответил прямо: «По неверию вашему; ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете сей горе: “перейди отсюда туда”, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас»[194] . А у господина моего кардинала, по моему разумению, вера куда более велика, нежели горчичное зерно!
Все оторопели. Кардинал Бонпре пристально посмотрел на Мануэля.
– Ты ведь был при мне, мальчик мой, когда на коленях моих сидел бедняжка Фабьен, держа в ладошках мое Распятие, – заговорил он приглушенным голосом. – Ты все видел и все слышал. Что я делал? Что говорил?