Каждый судорожный вдох раздирал грудину изнутри, словно туда щедрой рукой плеснули битого бутылочного стекла вперемешку с каустической содой. Магические каналы не просто опустели — от запредельного кинетического удара они пошли продольными микротрещинами, из которых в окружающие ткани сочилась чистая разрушительная энтропия. Правое колено раздувалось на глазах, порванные связки горели белым пламенем, а перед глазами плыли тяжелые багровые круги, сквозь которые сосны казались обугленными ребрами гигантского скелета.
Парень снова глухо кашлянул, пачкая мерзлые листья темными сгустками, и уткнулся лбом в холодный гранит расколотого валуна.
— Ну и свинарник, — раздался сверху протяжный, исполненный глубочайшей экзистенциальной тоски голос. — Варварство. Первобытное, неизлечимое плебейское варварство. Ни чувства композиции, ни элементарного уважения к материалу. Просто взял и расковырял тушу кованым топором, как пьяный лесоруб консервную банку.
Воздух в паре шагов от Нико подернулся маслянистой фиолетовой рябью, пахнувшей дорогим бергамотовым одеколоном, трубочным табаком и горьким миндалем.
Малик де Сад ступил на поляну так, будто сходил с подножки лакированного экипажа у парадного подъезда оперного театра. На кураторе красовался угольно-черный фрак с атласными лацканами, белоснежная манишка с жемчужными запонками и трость с набалдашником из полированного обсидиана. Демон брезгливо приподнял полу фрака, аккуратно обходя дымящуюся лужу черной жижи, и кончиком трости с отвращением отодвинул в сторону оторванное сухожилие вожака.
— Ты еще… поучи меня… скотину разделывать… — с трудом ворочая пересохшим языком, прохрипел Нико в землю. — Сам бы… попробовал… зубочисткой против товарняка…
— Я, мой юный мясник, предпочитаю тонкую работу скальпелем и ножницами, а не этот припадочный гладиаторский цирк, — Малик остановился над распростертым телом мага, оперся обеими руками на трость и склонил голову набок. Сквозь дымчатую ткань его маски насмешливо полыхнули два ядовито-алых уголька. — Погляди на себя. Грандмастер Небесного Престола, гроза воздушных просторов, покоритель тайфунов… Валяется на брюхе в луже собственных соплей и собачьего помета, харкает кровью и готовится испустить дух от банального разрыва мениска. Какая поэзия, я сейчас разрыдаюсь.
— Кончай трепаться, — Нико попытался приподняться на локтях, но руки предательски подломились, и он снова рухнул в мох, заскрипев зубами от вспышки дикой боли в бедре. — Либо добивай… либо открывай лавку. Очков за эту стаю… должно хватить…
— Очков? — Малик тихо, утробно рассмеялся, и от этого звука туман вокруг поляны пришел в движение, закручиваясь в спирали. — Очки, мой дорогой самоубийца, нужны живым. А ты сейчас находишься в двух миллиметрах от того, чтобы твое сердце встало окончательно. Человеческий сосуд — до чего же хлипкая, убогая конструкция! Стоило разогнать кровоток до двухсот ударов и пропустить через незрелые меридианы десяток сырых импульсов, как вся эта хваленая биология приказала долго жить. Ты сломал игрушку в первый же вечер, Нико.