— Слушай, рыжий, — донеслось со стороны стола. Костя подозрительно сощурился, разглядывая соседа. — Ты чего там застыл? Перегаром любуешься? И вообще… взгляд у тебя какой-то дикий стал. Будто ты не вчерашний портвейн перевариваешь, а обдумываешь план ограбления инкассаторской машины.
— Прикидываю, сколько за твою режиссерскую тушку дадут в ломбарде, — усмехнулся Нико, и в голосе прорезались сухие, жесткие нотки, которых Костя раньше от него не слышал. — Сказали, цветмет нынче в цене.
— Хамишь — значит, жить будешь, — буркнул приятель, снова натягивая темные очки. — Одевайся быстрее, у нас семь минут до звонка.
На спинке продавленного кресла в углу комнаты лежали вещи.
Нико замер на секунду, скользнув взглядом по плотной матовой ткани графитового цвета. Никаких мятых застиранных треников с пузырями на коленях, которые обычно валялись под кроватью, здесь не было. Вместо них аккуратной стопкой лежал темно-серый спортивный костюм свободного кроя. Вдоль рукавов и штанин тянулись три приглушенные темно-красные полосы, а у ворота олимпийки красовалась шелковая бирка с изящными готическими буквами: «Malik Gray».
Стоило взять куртку в руки, как по пальцам пробежали легкие, покалывающие искорки, а ткань отозвалась плотным, живым теплом.
«Носи аккуратно, деревенщина, это ручная работа», — насмешливый, ленивый голос Малика де Сада прозвучал прямо под черепом, отдаваясь легким ароматом дорогого табака.
Нико усмехнулся про себя, натянул олимпийку прямо на голое тело и застегнул молнию до самого горла. Одежда легла идеально, словно сшитая по индивидуальной мерке, плечи расправились, а ноющая боль в груди мгновенно утихла, растворившись в мягкой волне тепла. Ткань жадно впитывала остатки холода из воздуха, согревая тело и незаметно отдавая крошечные капли эфира в поврежденные каналы.
— Ничего себе обновка, — присвистнул Костя, сдвинув очки на лоб и искренне изумляясь. — Это где ты такое урвал? На толкучке у вокзала опять цыгане распродажу устроили? Полоски вроде правильные, фасон блатной, только бренд какой-то нерусский. Чисто авторитет с Верхней Первомайской, тебе только кепки-восьмиклинки не хватает и четок из хлебного мякиша.
— Ограниченная серия, Костик. Знакомый портной из столицы прислал, — спокойно ответил Нико, завязывая шнурки на темных штанах. — Сказал, специально для прогулок на свежем воздухе перед большой бурей.
— Шуточки у тебя с похмелья дурацкие, — покачал головой режиссер, поднимаясь и пинком распахивая дверь в коридор. — Пошли давай, пижон. Если Борис решит проучить тебя за опоздание, твой столичный костюмчик очень быстро познакомится с половой тряпкой в раздевалке.
Нико вышел в темный, гулкий коридор следом за другом. Шаг стал легче, спина выпрямилась сама собой, а где-то на самом донышке источника слабо, но уверенно шевельнулся настоящий сквозняк.
Этот мир жил своей сонной, размеренной жизнью, не подозревая, что шестеренки апокалипсиса уже сорвались с резьбы. И Нико Осеев собирался принять в этом самое живое участие.
Шаги Кости, гулко отдававшиеся по лестничным пролетам, стихли где-то в районе второго этажа. Перед самым уходом начинающий режиссер успел наспех одолжить у соседа горсть мелочи на пирожок, трижды помянуть недобрым словом советскую систему высшего образования и клятвенно пообещать наврать Широкову, будто Нико с утра лежит пластом с острым приступом дизентерии. Судя по скорости, с которой приятель перепрыгивал через ступеньки, спасать собственную шкуру от праведного гнева кафедры он собирался со всем пылом непризнанного гения.