Страх, едва облаченный в слова, тут же осел на коже неприятным холодком и мне захотелось поскорее от него избавиться.
— Пора перестать считать себя какой-то не такой, Люси, ты не сломанная вещь, требующая починки, — медленно произнес Байрон, и я впервые за вечер поймала его на магическом воздействии Асмодея, которое накрывало меня умиротворяющей аурой. — Ты боишься, что тебя снова обидят. Но если ты не рискнешь, то никогда не узнаешь, что означает быть по-настоящему счастливой. Уж поверь моему опыту.
Я на минуту задумалась о об этом опыте. Я знала о стольких романах Байрона, что смело могла бы называть его антисоветчиком в любовных делах.
Он никогда не скрывал своих похождений. Наоборот, говорил о них с той же легкостью, с какой читал мне сказки перед сном. Я помнила, как на одном из семейных застолий он обмолвился, что за один карнавальный сезон в Венеции крутил роман с двумя десятками женщин. Тогда я решила, что он преувеличивает, однако позже поняла, что, скорее всего, он еще и преуменьшал.
Его жизнь до учебы в Оксфорде и знакомства с моим отцом, была чередой скандалов. Он женился на Аннабелле Милбенк, женщине, которую сам же назвал «принцессой параллелограммов» за ее страсть к математике. Брак продлился год, а затем Аннабелла ушла от него, не объяснив причин, и публика тут же придумала сотню версий, каждая грязнее предыдущей.
В Италии он жил с графиней Терезой Гвиччиоли, замужней женщиной, которая бросила ради него мужа и дом. Ее муж, кажется, был не против. Байрон поселился в его палаццо и писал там «Дон Жуана», пока Тереза играла ему на пианино.
А еще была Маргарита Коньи, венецианская любовница, но она ушла от мужа к Байрону без его согласия, и он не смог ее выгнать. Маргарита устраивала сцены, дралась с другими женщинами, срывала маски с благородных дам, если те позволяли себе слишком много.
Кажется , Байрон любил их всех. И вместе с тем не сумел задержаться рядом ни с одной из них надолго.
— Ты сам то был когда-нибудь счастлив? — впервые спросила я у него.
— Каждый день с момента знакомства с твоими родителями. А прежде это чувство забегало лишь временами ко мне на чай, и исчезало так же внезапно, как и появлялось.
— Тогда почему ты советуешь мне рискнуть?
— Потому что эти моменты, даже если длятся совсем недолго, все равно стоят всего остального, — Байрон допил чай и поставил чашку на блюдце. — Я не жалею ни об одном из них, даже о тех что закончились плохо. Особенно о них… И о том, что осмелился и попробовал.
Байрон замолчал, и ко мне вдруг пришло осознание, что он говорил не только о женщинах и любви. Он говорил о жизни, выборе, о том, что страх — это единственное, что действительно крадет время даже у бессмертных ведьм, у которых этого времени навалом.
— Спасибо, — прошептала я.
— Всегда, пожалуйста, — ответил Байрон и, поднявшись с кресла, потянулся за чайником.
Я улыбнулась, чувствуя, как слезы высыхают на щеках, а сердце вновь открывается тому, кого я обожала и любила с самого детства.
КИЛЛИАН КАВАЛЬЕРЕ
Факультатив Байрона закончился позже обычного. Поскольку всего нас осталось девять человек, Байрон мог уделить достаточно времени каждому. Из-за задержки, к тому моменту, как мы вышли из башни и оказались в коридоре, учебный корпус почти опустел. Все студенты уже давно сидели в обеденном зале, либо разошлись по своим комнатам, как испуганные зайчата.