— Алиса, начинаем кастинг, — сказал я ей однажды вечером, сидя в своей каморке. — Мне нужны лучшие. Но не те, что сидят в сияющих кабинетах Адмиралтейства. Мне нужны волки, которых выгнали из стаи блеющих овец.
На моем виртуальном экране развернулся поисковый интерфейс. Критерии были жесткими: высочайшая квалификация, подтвержденная патентами, разработками или отзывами коллег. И обязательное наличие «черной метки» в личном деле: увольнение по статье, конфликт с начальством, проваленный проект из-за интриг, отказ в продвижении по службе из-за низкого происхождения. Алиса, как гончая, взявшая след, ринулась прочесывать закрытые базы данных гильдий, архивы заводов, списки уволенных из конструкторских бюро и даже полицейские досье.
Первым в нашем списке стал Иван Игнатьевич Морозов. Шестидесятилетний старик, слесарь-инструментальщик высшего разряда. Легенда Путиловского завода, человек, который мог на глаз определить допуск в сотую долю миллиметра и вручную выточить деталь сложнее, чем узор на яйце Фаберже. Его уволили полгода назад, официальная причина: «пьянство на рабочем месте и драка с мастером цеха». Неофициальная, которую раскопала Алиса, была другой. Мастером цеха был двадцатидвухлетний сын одного из директоров, аристократ, не отличавший штангенциркуль от молотка. Он попытался унизить старика, и Морозов, старый питерский рабочий, не стерпел, сломал сопляку нос.
Я нашел его в грязном, прокуренном трактире на Лиговке. Он сидел один за липким столом, перед ним стоял стакан дешевой водки. Седой, худой, с лицом, похожим на печеное яблоко, и руками, которые казались слишком большими и грубыми для его тщедушного тела. Он посмотрел на меня мутным, безразличным взглядом.
— Чего тебе, барчук? — прохрипел он. — Полюбоваться на диковинку пришел? Старый дурак, променявший пенсию на оплеуху барину.
Я молча сел напротив, положил на стол свой расчетный планшет и вывел на экран чертеж корпуса для нового коммуникатора. Сложная, многослойная конструкция из композитных материалов, с допусками, которые заставили бы плакать инженеров Адмиралтейства.
— Мне сказали, вы единственный в Питере, кто может это сделать, — сказал я.
Он мельком взглянул на чертеж. Его мутный взгляд на секунду прояснился, в нем мелькнул профессиональный интерес.
— Мог, раньше, — он махнул рукой. — Теперь я на пенсии, видишь, как радуюсь и пью.
— Я предлагаю вам не пенсию, Иван Игнатьич, — сказал я, глядя ему в глаза. — Я предлагаю вам работу, свою мастерскую. Лучшие станки, которые только можно купить за деньги. Полную свободу творчества. И задачу, которую до вас не решал никто.
Он долго молчал, глядя то на экран, то на меня.
— Зачем это тебе, парень? — наконец спросил он. — У тебя вид не тот, не похож ты на заводчика.
— Я не заводчик, — ответил я. — Я инженер и мне надоело, что лучшие умы гниют в кабаках, пока бездарные аристократы управляют заводами. Я хочу построить то, что до нас не строил никто. И мне для этого нужны лучшие. Мне нужны вы.
Я оставил на столе визитку с адресом мастерской и ушел. Я не был уверен, что он придет. Но на следующее утро, когда я приехал в «Бастион», старик уже был там. Трезвый, хмурый, в своем старом рабочем комбинезоне. Он молча ходил по гулкому цеху, трогал руками холодные, ржавые станки, смотрел на дыры в крыше.