1.1
Мне было плохо. Врач — или как его здесь величали, лекарь — пришел довольно быстро, как и обещал суровый супруг этой самой Анны. Вот только облегчения его визит не принес. С порога этот эскулап девятнадцатого века, сверкая лысиной, предложил промыть мне желудок. Причем таким варварским способом с использованием жуткого вида кожаной трубки, что я сразу же, хрипло, но твердо послала его к черту.
Лекарь вытаращил глаза и посмотрел на меня таким возмущенным взглядом, что будь на моем месте прежняя юная Анна, она наверняка тут же бы стушевалась, расплакалась и покорно позволила делать с собой все, что этому извергу угодно. Но я-то прежней не была! И тушеваться перед дяденькой в допотопном сюртуке не собиралась.
Правда, и качать права сил особо не нашлось. Организм Аннушки, изнуренный порцией отравы, решительно отказывался сотрудничать. Очень хотелось, чтобы эти проклятые вертолеты с адской болью в животе поскорее закончились.
Дальнейшее я помнила смутно, пребывая в какой-то лихорадочной прострации. Нормально думать пока не получалось. Раз от экзекуции с трубкой я наотрез отказалась, лекарь перешел к плану «Б».
Меня начали поить. Вливали кружку за кружкой какую-то теплую, тошнотворно-соленую дрянь, отдающую полынью. Перед глазами то и дело появлялась эта дама… как там ее зовут? Ах да, Мария Егоровна. И врач.
Они о чем-то наперебой переговаривались, тихо спорили, продолжали вливать в меня горькую дрянь и снова спорили. Меня то выворачивало наизнанку, то утягивало в глубокий сон без сновидений. Не знаю, сколько времени продолжался этот кошмар. Мужа Анны я больше не видела — либо он вообще брезговал заходить в комнату «пустышки», либо навещал меня исключительно в те моменты, когда я отключалась.
И вот наконец я проснулась посреди ночи.
В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь неровным светом толстой свечи, оплывающей на прикроватной тумбочке. Я осторожно прислушалась к своим ощущениям. Вертолеты улетели на базу, живот больше не скручивало, а в голове, наконец, была ясность. Слабость, конечно, никуда не делась, но я явно была жива. И помирать больше не планировала.
Я повернула голову. Мария Егоровна спала в неудобном кресле у окна, укутавшись в шерстяную шаль. Лицо у нее было измученным, под глазами залегли глубокие тени.
Память прежней владелицы тела потихоньку начала просачиваться в мое сознание какими-то урывками, словно кто-то загружал файлы со старой дискеты.
И вот я уже знала, что Мария Егоровна – тетя этой Анны, моя ровесница сорока лет. А мне, то есть Анне Воронцовой, восемнадцать. Родители умерли, но зато остался старший братец.
При воспоминании о брате внутри шевельнулось чувство искреннего омерзения. Ипполит Воронцов, старше Анны на десять лет. Картежник, кутила и запойный пьяница. Именно он после смерти родителей умудрился проиграть все семейное состояние, влезть в колоссальные долги, а когда кредиторы пригрозили долговой ямой (или что тут у них практикуется?), он нашел гениальный выход. Продал младшую сестру. Хорошо хоть замуж, а не в публичный дом.