Он поднял голову, и в его глазах я увидел ту самую сталь, что появилась в них после ночи кризиса в нашем бараке.
— Но у меня условия, Андрей Петрович.
— Любые.
— Я не поеду с голыми руками. Мне нужен спирт. Мне нужен ваш «адский раствор» — хлорная известь. Бочки три, не меньше. Мне нужно мыло. И мне нужны полномочия.
— Полномочия вам даст губернатор, — кивнул я. — А вот снабжение…
Я посмотрел на Степана. Тот побледнел.
— Три бочки хлорки? Андрей Петрович, это же почти весь запас! Мы только наладили производство, Яков не успевает гнать новую партию! Если отдадим — нам самим мыть бараки будет нечем!
— Отдадим, — отрезал я. — Разбавим, сэкономим, золой заменим где можно. Но Арсеньев не поедет на войну без патронов.
— И Тимофей, — добавил доктор, положив руку на плечо парня. — Мне нужны руки. Не трусливые руки. Он справится.
Тимофей выпрямился, хотя я видел, что он заметно нервничает.
— Поеду, Андрей Петрович. Не извольте сомневаться. Не посрамлю.
Я чувствовал себя генералом, который посылает отборный батальон на верную смерть, чтобы закрыть прорыв на фланге. Это была грязная, циничная арифметика войны. Я менял своих лучших людей на политическое влияние, на будущие преференции, на безопасность завода.
— Хорошо, — сказал я, вставая. — Собирайтесь. Выезд через два часа. Степан, выдать всё по списку доктора. Сани, охрану… Савельева просить не буду, он здесь нужен. Игнат, дай двоих своих пластунов. Чтоб довезли живыми и не дали разграбить обоз по дороге.
Степан зло плюнул в угол, но пошел выполнять приказ, гремя ключами. Он злился на меня, и я его понимал. Он был хозяйственник, он берег наше. Я был политик, я играл картой «судьба губернии».
* * *
Сборы напоминали эвакуацию перед наводнением.
Во дворе, у склада, стояли трое широких розвальней. Артельщики, хмурые и молчаливые, грузили бочки с драгоценной хлоркой. Запах химикатов перебивал морозный воздух.
Арсеньев ходил вокруг саней, проверяя увязку. Он уже переоделся в дорожный тулуп, но поверх него натянул нашу фирменную пропитанную маслом мантию.
— Павел Игнатьевич, — я подошел к нему, держа в руках небольшой деревянный ящик. — Это лично вам.
Я открыл крышку. Там лежали инструменты. Это всё, что я мог ему дать. И еще — револьвер.
— Андрей Петрович… — он коснулся инструмента. — Это же…
— Берите. И оружие берите. Город сейчас — это джунгли. Если кто полезет грабить обоз — стреляйте. Не в воздух. В голову. Лекарство сейчас дороже золота.
Доктор кивнул, пряча револьвер в глубокий карман.
— Вы тут… держитесь, — сказал он, глядя на дымящие трубы бараков. — Не расслабляйтесь. Тиф коварен. Чуть отпустишь вожжи — он вернется.
— Я знаю. Берегите себя, коллега. И Тимофея берегите.
— Постараюсь.
К саням подошел Тимофей. С ним прощалась мать — прачка, что стирала бинты в лазарете. Она не плакала, только крестила сына мелкими, частыми крестами и поправляла ему воротник.
— С богом, сынок, — шептала она. — Людям помочь надо. Благое дело.
Тимофей, бледный, но решительный, обнял мать, неуклюже чмокнул её в лоб и прыгнул в сани.