Я смотрел на гусеницы. Дубовые траки с железными клыками коснулись наклонных бревен.
— Есть контакт! — выдохнул Сенька.
— Теперь задницу! — скомандовал я. — Подводи ваги! Снимаем с тумб!
Это был самый критический момент. Перенос веса. Машина сейчас балансировала, как канатоходец.
Внезапно раздался звук, похожий на пистолетный выстрел. Сухой, резкий треск.
— Стой!!! — завизжала Анна, и её голос сорвался на фальцет.
Я увидел это, как в замедленной съемке. Правая задняя опора — толстенный сосновый брус — пошла трещиной. Скрытый, внутренний сучок. Гнильца, которую мы проглядели.
Брус лопнул.
«Ерофеич» ухнул правой стороной вниз.
Рывок был страшный. Канаты на правом борту лопнули с пушечным хлопком, хлестнув по воздуху. Мужиков, державших их, швырнуло в сугроб.
Машина начала валиться на бок. Медленно, неотвратимо, как падающая башня.
Центр тяжести смещался. Еще секунда — и четыре тонны железа рухнут с полуметровой высоты на бок, сминая подвеску, котел, трубы… Это конец. Мы его не поднимем. Мы сломаем всё, что строили всё это время.
В голове щелкнуло. Ясно и без эмоций.
Вектор силы. Угол падения. Чтобы выровнять его, нужно убрать опору с другой стороны. Мгновенно. Резко. Дать ему упасть плашмя, а не кувырком.
— Прочь! — заорал я, спрыгивая с ящика.
Я не думал. Я просто увидел единственный шанс. Левая задняя опора все еще держала угол, заставляя машину опрокидываться дальше. Её надо было убрать. Выбить клин.
Я рванул вперед, прямо под накренившийся борт многотонной смерти.
— Андрей, нет!!!
Крик Анны резанул по нервам, но я уже был в зоне поражения. Я видел над собой черное, маслянистое днище, видел заклепки, которые мы клепали вчера. Оно надвигалось на меня, закрывая небо.
Валявшаяся в снегу кувалда Архипа перекочевала в руку по ходу движения. Тяжелая, пудовая.
Я перехватил рукоять, вкладывая в замах всё отчаяние, всю злость, всю свою жизнь, которая сейчас висела на волоске.
— А-а-а-а!
Удар.
Деревянный клин, державший левую опору, вылетел пулей. Балка, потеряв упор, спружинила и отскочила.
«Ерофеич» потерял последнюю точку опоры.
Я прыгнул в сторону, вжимаясь лицом в колючий снег, перекатываясь, пытаясь уйти из-под удара воздушной волны.
БУМ!
Земля подпрыгнула. Меня подбросило, зубы клацнули так, что я прикусил язык до крови. Снежная пыль взметнулась белым облаком, накрывая всё вокруг. Грохот удара отдался в печенках, в каждом позвонке.
Потом наступила тишина. Глухая, звенящая. Слышно было только, как сипит пар из предохранительного клапана.
Я лежал, уткнувшись носом в рукав, и боялся открыть глаза.
Он перевернулся? Разбился?
— Живой… — прошептал кто-то рядом.
Я поднял голову, сплевывая красную слюну на снег.
«Ерофеич» стоял.
Он не перевернулся. Он стоял на своих деревянных лапах, ровно, гордо, по брюхо в облаке снежной пыли. Снег под ним просел, спрессовался, но… держал! Он не провалился до земли! Он не утонул!
Мои широченные гусеницы, над которыми мы корпели, проваривая их в масле, сработали как снегоступы. Четыре тонны распределились по площади, и давление на грунт оказалось не больше, чем у лыжника.