— Ты серьезно?
— А то! Это же и твое дитя. Ты ему кости считала. Давай, берись!
Я отступил на полшага, уступая ей место у штурвала передней поворотной лыжи. Это было, конечно, больше для вида — на такой скорости и в глубоком снегу «Ерофеич» поворачивал в основном разностью тяги гусениц, но ощущение контроля давал именно штурвал.
Анна схватилась за колесо. Её маленькие ладошки в огромных рукавицах выглядели на грубом, обмотанном пенькой ободе комично и трогательно. Но хватка была железной.
— Левее! — скомандовал я, чуть прибирая газ на левом борту. — На просеку иди!
Она навалилась на штурвал всем весом. Лыжа послушно рыскнула, взрезая сугроб. Машина качнулась, переваливаясь через скрытый пень, но удержалась. Гусеницы проглотили препятствие, даже не поперхнувшись.
Анна засмеялась.
Этот смех я запомню на всю жизнь. Звонкий, счастливый смех сквозь слезы, смешанный с шипением пара и грохотом металла. Она стояла передо мной, управляя четырехтонной махиной, и светилась от счастья.
В этот момент, посреди ледяной пустыни, на шаткой палубе самодельного вездехода, между нами исчезли все барьеры. Не было больше инженера из будущего и дворянки из девятнадцатого века. Не было начальника и подчиненной. Были только Он и Она, покорившие стихию.
Я стоял за её спиной, положив руки поверх её рук на штурвал, страхуя и направляя. Я чувствовал тепло её спины сквозь слои одежды.
Это был наш триумф. Наша высшая точка близости. Близости, рожденной в муках творчества, закаленной в огне вагранки и скрепленной общим безумием победы.
Мы плыли по снегу, оставляя за собой широкий, развороченный след — шрам на теле тайги, означавший, что человек здесь прошел. И не просто прошел, а проехал на том, чего быть не должно.
«Ерофеич» пыхтел, выбрасывая в небо клубы победного дыма, а мы летели. Летели, стоя на месте, навстречу углю, навстречу жизни, навстречу друг другу.
* * *
Утро пахло не морозной свежестью и не хвоей, как обычно пахнет в тайге. Утро пахло войной. Той самой, технологической, которую я объявил девятнадцатому веку. Пахло угольной гарью, отработанным паром и пережаренным маслом.
«Ерофеич» дымил посреди двора, словно вулкан, решивший, что пора бы уже извергнуться на головы дикарей. Вокруг него суетились люди, цепляя к мощному фаркопу (кованому лично Архипом из цельной оси телеги) наш «паровозный состав» — пять огромных волокуш. Это были не сани, а скорее баржи для снежного океана, сбитые из жердей и обшитые рогожей. Каждая могла взять на борт пудов пятьдесят угля.
Пятьдесят на пять… двести пятьдесят. Плюс вес самих саней. Плюс экипаж. Четыре тонны полезной нагрузки.
Я стоял у борта, поправляя на голове летный шлем. Ну, как шлем… Шапка-ушанка, подвязанная под подбородком кожаным ремешком, чтобы не сдуло. Выглядел я в этом наряде, наверное, как безумный полярник.
— Андрей Петрович, сцепку проверили! — доложил Сенька, вытирая нос рукавом. — Держит мертво! Хоть слона цепляй!
— Слон бы сдох от зависти, Сенька, — усмехнулся я, хлопая парня по плечу. — Слону столько не утащить.
Весь лагерь высыпал провожать нас. Артельщики, бабы, дети — все вышли из своих изб. Это было не просто отправление обоза за дровами. Это был спуск на воду первого броненосца. Это был запуск ракеты. Люди чувствовали: что-то меняется. Необратимо и величественно. В их глазах больше не было обреченности замерзающих смертников. Был страх перед «адской машиной», да. Но была и гордость. Наша машина. Наш шаман её оживил.