Толпа расступилась, давая дорогу. Я видел запрокинутые лица, открытые рты, машущие руки.
Мы вышли за ворота.
Перед нами лежала целина. Белое поле, переходящее в подлесок, а дальше — стена тайги. Раньше, чтобы пройти здесь, нам приходилось топтать тропу сутками. Лошади проваливались по брюхо, ломая ноги.
Я добавил пару.
ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!
Поршни забились быстрее. «Ерофеич» набрал ход. Не быстро — скорость пешехода, может, чуть быстрее. Но какая это была мощь!
Впереди торчал куст ивняка. Раньше его пришлось бы объезжать или рубить.
Я направил нос машины прямо на него.
ХРЯСЬ!
Я даже толчка не почувствовал. Дубовые траки, окованные железом, просто вмяли куст в снег, перемололи ветки в труху и пошли дальше.
Это было пьянящее чувство. Чувство вседозволенности. Я был не просто водителем. Я был повелителем стихии. Я сидел верхом на огнедышащем драконе, который жрал пространство и выплевывал время. То, что раньше занимало день пути, теперь стало вопросом пары часов.
Снег хрустел под траками, как сахар рафинад. Пар бил в лицо, смешиваясь с морозным ветром. Внизу, под ногами, гудело и ворочалось механическое сердце, созданное из грязи и гения.
Я оглянулся назад. Лагерь уже скрылся за поворотом, но черный столб дыма из нашей трубы висел над лесом, как флаг новой эры. Эры «Воронова и Ко».
Мы шли за углем.
Глава 13
Всё шло слишком гладко.
Это закон подлости, он же закон Мёрфи, который в девятнадцатом веке еще не сформулировали, но действовал он с той же неумолимой эффективностью, что и в двадцать первом. Если ты построил чудо-машину из говна и палок и она едет уже третий час, не разваливаясь, значит, Вселенная просто копит силы для хорошего пинка под зад.
«Ерофеич» мел версты, перемалывая снег и кустарник. Мы уже миновали «Чертов поворот» и углубились в глухой распадок, где деревья смыкались над головой, создавая подобие тоннеля.
В кабине (громкое название для площадки, обдуваемой всеми ветрами) было жарко от топки и холодно от ветра. Странный контраст: лицо горит, спина мерзнет.
— Тянет, родимый! — орал Архип, подкидывая уголь. — Жрет, как не в себя, но тянет!
Я только кивнул, не отпуская рычаги. Вибрация машины стала привычной, я уже начал чувствовать ритм поршней собственной задницей.
И тут случилось оно.
ХРЯСЬ!
Звук был сухой, резкий, совсем не металлический. Словно переломили ствол векового дуба.
Машину дернуло вправо так резко, что я чуть не вылетел за борт, впечатавшись ребрами в ограждение. Архип схватился за котел, обжигая руку через рукавицу.
БАМ-БАМ-БАМ!
Это уже был металл. Что-то тяжелое колотило по корпусу снизу.
«Ерофеич» клюнул носом, взревел, теряя ход, и начал зарываться в снег, беспомощно вращая левой гусеницей, в то время как правая встала колом.
— Стоп машина! — заорал я, перекрывая пар. — Глуши!!!
Свист, шипение, лязг — и тишина.
Такая внезапная и густая, что заложило уши. Только эхо нашего грохота еще гуляло где-то в верхушках елей, да потрескивал остывающий на морозе металл.
Я перегнулся через борт.
— Твою дивизию… — вырвалось само собой.
Правая гусеница — наша гордость, дуб и сталь, пенька и деготь — висела унылой гирляндой. Она соскочила с ленивца (переднего направляющего колеса) и теперь лежала в снегу, свернувшись кольцами, как дохлая анаконда.