— Не суйтесь глубоко! — крикнул я. — Это может быть засада!
Фома скрылся в деревьях. Минуты тянулись, как резина. Анна сидела прямо на снегу, не обращая внимания на холод, и держала голову Савельева на коленях, гладя его по седым, слипшимся от пота волосам.
— Тихо, тихо… — шептала она, как ребенку. — Сейчас поедем. Сейчас в тепло. Арсеньев посмотрит. Всё будет хорошо.
Наконец, из леса вышел Фома. Лицо у него было черное, злое. В руках он что-то держал.
Он подошел к нам, тяжело дыша, и бросил на снег рукавицу.
— Ушел, сука, — сплюнул он. — Как призрак растворился. Снег только примят за елкой. Лыж нет, следы на снегу глубокие.
Я взглянул на рукавицу.
— Не охотник, — констатировал Фома. — И не разбойник с большой дороги. Те бы из мушкетов палили или картечью. А это… штуцер нарезной скорее всего. Дорогой. Английский, поди.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал то, что и так знал.
— По твою душу приходили, Андрей Петрович. Точно.
— Я понял, — кивнул я, вглядываясь в подлесок.
Холодная ярость поднималась внутри.
Кто-то очень хотел моей смерти.
— Грузим, — скомандовал я, вставая. Ноги были ватными, но голос звучал твердо. — Аккуратно. На сани. Аня, ты с ним. Следи за повязкой. Если кровь проступит — дави сильнее.
Мы подняли Савельева. Он застонал, но сознание не потерял. Уложили на волокушу, укутали шкурами.
Я забрался на площадку к Фоме.
— Ну что, — кивнул я парню. — Давай, жми на всю железку. До лазарета надо долететь мухой. Плевать на уголь, плевать на ресурс. Жми!
«Ерофеич» рванул с места так, что сани занесло.
Я стоял, вцепившись в поручень, и смотрел на уплывающий назад лес. Где-то там, в белом безмолвии, был человек, который только что пытался меня убить. И он вернется. Я знал это.
* * *
В лазарете пахло кровью, карболкой и тем специфическим железистым духом, который неизменно сопровождает смерть, топчущуюся у порога.
Арсеньев, закатав рукава рубахи, уже мыл руки в тазу с хлорной водой. Спина его, обычно сутулая, сейчас была прямой, как струна. В глазах старого доктора я видел не страх, а холодную сосредоточенность хирурга.
Савельев лежал на столе. Бледный, как полотно, с липким потом на лбу. Дышал тяжело, но — благодарение всем богам инженерии — без того страшного булькающего звука, который я боялся услышать больше всего.
— В рубашке родился, — быстро говорил я, натягивая чистый фартук. — Пуля шла на излете. Угодила в самую толстую часть лопатки. И застряла.
Я провел пальцем рядом с раной. Савельев дернулся.
— Кость не пробила, даже не раскрошила — просто ввязла, как гвоздь в дубовую доску. Легкое чистое, пневмоторакса нет.
Арсеньев кивнул, бросая короткий взгляд на мои руки.
— Это чудо, коллега. Просто достать и зашить?
— Да. Как занозу. Глубокую, свинцовую занозу. Мышцы порваны, крови много, но жизненно важные не задеты. Вы справитесь, Павел Игнатьевич. Вы лучший хирург на ближайшие сотни верст. А я… — я посмотрел на распростертое тело казака, который закрыл меня своей грудью. — А я пойду делать то, что должен. Мстить.
Я сорвал фартук, так и не завязав тесемки.