— Гадство… — прошипел я, прижимая ладонь прямо к ране, чувствуя горячую, липкую влагу.
Савельев дернулся, его веки дрогнули. Он открыл глаза — мутные, подернутые пеленой боли, но всё ещё живые. Губы его растянулись в жутковатой, окровавленной ухмылке.
— Не достал… гад… — прохрипел он, и на губах запузырилась розовая пена.
— Молчать! — скомандовал я, чувствуя, как мелко дрожат собственные пальцы. — Береги силы, Ефим Григорьевич. Молчи, тебе говорят!
Анна сунула мне в руки мой же походный набор. Я выхватил ножницы, разрезая пропитанную кровью рубаху.
Свист пули над головой заставил нас всех вжаться в снег.
— Вижу блик! — заорал Яков, который уже спрыгнул с саней и залег за гусеницей «Ерофеича». — В подлеске! У самой толстой ели!
БА-БАХ!
Его штуцер рявкнул так, что с веток посыпался снег.
В лесу воцарилась тишина. Зловещая, звенящая тишина, в которой хриплое дыхание Савельева казалось громом.
— Ушел? — спросила Анна, не отрывая взгляда от леса.
— Или ушел, или выжидает, — процедил я, не прекращая осмотр.
Я прощупывал рану. Пуля вошла глубоко, но…
Стоп.
Я наткнулся пальцем на что-то твердое. Не кость. Деформированная пуля.
— Повезло тебе, старый черт… — выдохнул я, чувствуя, как от сердца отлегает огромный ледяной камень.
— Что? — Анна наклонилась ниже, её волосы коснулись моего лица.
— Лопатка, — быстро сказал я, вытирая пот со лба окровавленным рукавом. — Пуля шла на излете. Или пороха пожалели, или расстояние большое. Пробила тулуп, мышцы, но застряла в кости.
Я посмотрел на розовую пену на губах казака.
— Жить будет. Если крови не потеряет много.
— Бинт, — Анна уже протягивала мне скрутку, её руки дрожали, но действовала она четко. — Тампонируй.
Я затолкал марлю в рану, туго, жестко. Савельев зарычал сквозь стиснутые зубы, выгнувшись дугой.
— Терпи, брат, терпи! — приговаривал я. — Больно — значит живой. Мертвым не больно.
Мы работали в четыре руки. Я держал тампон, Анна быстро, ловко накладывала давящую повязку поверх тела, прямо по тулупу, чтобы не морозить его.
— Фома! — крикнул я, не оборачиваясь. — Разворачивай машину! Бортом к лесу! Прикрой нас!
«Ерофеич» взревел, выпустив клуб черного дыма. Гусеницы скрежетнули, и многотонная туша начала медленно поворачиваться, создавая стальной щит между нами и невидимым стрелком.
Мы закончили перевязку. Руки были по локоть в крови. Савельев дышал тяжело, с присвистом, но ровно. Кровотечение замедлилось.
— Ну что, Ефим Григорьевич, — я склонился над ним, заглядывая в глаза. — Рано тебе к апостолу Петру. Там очередь, да и без доклада не пустят.
Казак слабо улыбнулся, показывая красные зубы.
— А ты… фартовый, Петрович… — прошептал он. — И главное, что сам… цел… А меня уж подлатай.
Меня передернуло. Я только сейчас осознал, что пуля летела в меня. Савельев увидел блик. Савельев прыгнул. Он поймал этот свинец своей спиной, подарив мне жизнь.
Я сжал его здоровую руку.
— Ты мне брат теперь, Ефим. Слышишь? Брат. Вытащу. Зубами выгрызу, но вытащу.
Я поднял голову. Фома уже бежал к кромке леса, пригибаясь, перебежками. Яков страховал его с саней.