Фома продолжал говорить. Он сыпал словами, в которых я с трудом угадывал смесь татарского, хантыйского и чего-то совсем древнего, лесного. Его голос то падал до шепота, то взлетал вверх. Он указывал на нас, на небо, на сани.
— Я говорю им, что мы не воры, — перевел он через плечо, не сводя глаз с вогулов. — Что мы не пришли рыть землю. Что мы торговцы. Меняем железо на камень.
— И что они?
— Не верят, — коротко бросил Фома. — Говорят, русские всегда врут. Русские приходят с водкой, а уходят с землей. Они ждут знака от духа, чтобы нас прикончить.
Черт. Репутация моих предков (или потомков, как посмотреть) работала против меня. Имперская колонизация оставила здесь кровавый след, и я сейчас расплачивался за грехи Строгановых и Ермака.
Слова работали плохо. Нужна была картинка. Презентация.
Я медленно, стараясь не делать резких движений, опустил одну руку.
— Игнат, не дергайся, — предупредил я. — Я сейчас достану товар.
— Застрелят, барин… — выдохнул он.
— Если не достану — точно застрелят.
Я шагнул к саням. Десятки наконечников следили за каждым моим дюймом. Я чувствовал, как натягиваются нервы стрелков. Одно резкое движение — и в меня влетит килограмм железа и кости.
Я взялся за край промасленной мешковины. Ткань на морозе задубела, и я рванул её с усилием.
Звякнуло.
Я вытащил топор.
Это был не тот ширпотреб, который продавали на ярмарках — кривые поделки с плохой закалкой. Это был топор моей, вороновской, выделки. Тяжелый, хищный клинок, отполированный до зеркального блеска, с идеальной геометрией лезвия. Сталь, которую мы с Архипом доводили до ума неделю. Топорище из комлевой березы, пропитанное льняным маслом, сидело в руке как влитое.
В сумерках лезвие поймало остатки света и сверкнуло холодной, смертоносной красотой.
По строю вогулов прошел вздох. Тихий, как шелест ветра в кронах, но отчетливый. Они были охотниками. Они знали цену хорошему металлу. Костяные наконечники и каменные скребки — это от безысходности, а не от любви к традициям.
Я перехватил топор поудобнее. Рядом из снега торчал старый, высохший пень лиственницы — твердый, как камень.
Раз.
Я размахнулся и с коротким выдохом всадил лезвие в дерево.
Хрясь!
Звук был сочным, чистым. Топор вошел в «костяную» древесину почти по обух, не спружинив и не зазвенев. Идеальный удар.
Я отступил на шаг, оставив топор торчать в пне как памятник моему предложению.
— Это — вам, — громко сказал я по-русски, глядя прямо в глаза ближайшему лучнику. — Хорошее железо. Не гнется. Не ломается. Рубит кость, рубит дерево.
Фома быстро затараторил, переводя мои слова, хотя перевод тут был не нужен. Сталь говорила сама за себя.
Луки чуть опустились. Жадноcть боролась с недоверием, и я видел, как жадность начинает побеждать. Они смотрели на топор завороженно, как дети на гору леденцов. В этом мире, где металл был редкостью, такой инструмент стоил дороже золота. Он означал выживание. С ним можно и дом построить быстрее и дров заготовить легче. Да и от медведя защититься надежнее.
Строй разомкнулся.
Из-за спин лучников вышла фигура.