— Держись! — гаркнул я ей прямо в ухо.
Руки легли на рычаги управления. Сейчас они вибрировали мелкой, зудящей дрожью, передавая мне пульс четырехтонного «Ерофеича».
Это был момент истины. Одно дело — стронуть махину с места на холостых, другое — заставить её работать.
Я плавно, но решительно двинул правый рычаг вперед.
Фрикцион заскрипел, сцепляясь с валом.
БУМ!
Звук был такой, словно машине перебили хребет. «Ерофеич» дернулся, клюнул носом, взревел паром из трубы и…
Скрежет. Дикий, душераздирающий скрежет металла о дерево, стали о лед, зубьев о цепь.
Правая гусеница начала вращаться. Шипы — те самые, закалённые в масле, над которыми мы корпели ночами — впились в утрамбованный настил двора. Лед брызнул во все стороны белой шрапнелью.
Машина качнулась.
— Пошла-а-а!!! — голос Архипа перекрыл даже рев паровика.
Я дал тягу на левую гусеницу. «Ерофеич» выровнялся, чихнул черным дымом и медленно, неумолимо, как ледник во время глобального потепления, пополз вперед.
Двор под нами дрожал. Нет, не так. Дрожала сама реальность. Мы плыли. Мы плыли по снегу на груде железа, которая, по всем законам физики и здравого смысла, должна была утонуть по самую трубу. Но широченные дубовые траки держали! Снег под ними прессовался в бетон, но не проваливался.
Я посмотрел вниз, в толпу.
Люди сходили с ума.
Это не было простым ликованием. Это был катарсис. Двести человек, замученных голодом, холодом, тифом и бесконечным трудом, вдруг увидели чудо. Не икону, которая мироточит, а чудо, которое они сотворили своими руками. Из грязи, из мусора, из собственного отчаяния.
— Ура-а-а!!! — рев толпы ударил в уши, заглушая стук поршней.
В воздух полетели шапки, рукавицы. Какой-то мужик, из рабочих, упал на колени и крестился двумя руками сразу, рыдая навзрыд. Архип обнимал Якова так, что я боялся, как бы он не сломал токарю ребра. Сенька прыгал козлом возле ползущей гусеницы, рискуя попасть под траки, и орал что-то нечленораздельное.
Меня накрыло.
Адреналин ударил в кровь не хуже чистого спирта. В висках стучало, сердце готово было выпрыгнуть из грудной клетки и улететь в трубу вместе с дымом. Хотелось орать. Хотелось смеяться. Хотелось схватить эту реальность за горло и трясти её, пока она не признает нашу победу.
— Мы едем, Аня! — заорал я, поворачиваясь к ней. — Мы, мать его, едем!!!
Она не ответила. Она просто прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мое плечо. Я чувствовал, как её плечи трясутся. Она плакала. Эта железная леди, которая рассчитывала фермы мостов и лезла под горячий котел, сейчас рыдала, вцепившись в мой тулуп, как в спасательный круг.
И в этом не было слабости. В этом было столько силы, что у меня перехватило дыхание.
Я одной рукой держал курс, а другой обнял её, прижимая к себе. Мы стояли на открытой всем ветрам площадке, возвышаясь над миром на полтора метра, на спине ревущего и дымящего монстра. И это был лучший трон, который только можно придумать.
— Хочешь порулить? — крикнул я ей, когда мы выползли за ворота на относительно ровную целину.
Она подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом, размазывая сажу по щеке, и её глаза блеснули сумасшедшей искрой.