— Забирайте всё в лабораторию, — распорядился я и повернулся к Степану. — А что там с почтой?
Степан протянул мне плотный пакет, перехваченный бечевкой. Он пах уксусом — его уже обеззаразили.
— От Арсеньева, — сказал он тихо.
Я вскрыл письмо прямо здесь, в амбаре, при свете лампы.
'Дорогой Андрей Петрович!
Живы. Все живы, и Тимофей держится молодцом, хотя в первые дни его рвало от запаха. Город — страшное зрелище, но мы переломили хребет панике.
Ваши инструкции работают. Полицмейстер сначала артачился, но после того, как я пригрозил ему вашим гневом и тем, что лично доложу Есину о его саботаже, выделил нам роту солдат. Оцепили Сенную площадь, сожгли ночлежки у реки. Народ воет, но слушается.
Смертность падает. Мы развернули три полевых госпиталя по вашему образцу. Разделение потоков, дезинфекция, жесткий карантин. Губернатор вчера изволил посетить «чистую зону». Ходил бледный, в платке, но увидел порядок и расцвел. Назвал наши методы «Школой Воронова» и велел разослать инструкции по уездам.
Припасы, что вы дали — спасение. Без хлорки мы бы захлебнулись. Тимофей передает поклон матери. Скажите ей, что он ест досыта и спит… иногда.
Город выстоит. Есин теперь молится на ваше имя. Пользуйтесь этим.
Ваш П. И. Арсеньев'.
Я опустил руку с письмом. В груди разжался тугой узел, который я носил все эти дни.
Получилось. Старик справился. И Тимофей.
— Что пишут? — спросил Степан.
— Пишут, что мы победили, — я позволил себе короткую, злую улыбку. — Есин теперь наш с потрохами. «Школа Воронова»… надо же.
Я вышел из амбара во двор. Вечер опускался на лагерь, мороз крепчал, звезды высыпали на небе колючей крошкой.
Всё складывалось. Радио будет. Власть в губернии у нас в кармане. Эпидемия отступает. Мы выжили. Мы стали сильнее.
Я сделал глубокий вдох, чувствуя, как морозный воздух обжигает легкие. Вкус победы был острым, пьянящим. Казалось, теперь нас ничто не остановит.
Дверь конторы скрипнула за спиной. Тяжелые, грузные шаги по утоптанному снегу. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Только один человек в лагере ходил так, словно вбивал сваи каждым шагом.
Архип.
— Добрый вечер, Андрей Петрович, — его голос прозвучал глухо, без обычной бодрости.
Я обернулся. Кузнец стоял без шапки, пар валил от его лысой головы. Лицо черное от въевшейся угольной пыли, но глаза… В них не было радости от привезенного обоза. В них была черная, беспросветная тоска.
— Что с тобой, Архип? — спросил я, чувствуя, как эйфория от победы улетучивается, сменяясь привычной настороженностью. — Радоваться надо. Железо привезли, цинк, медь. Работы теперь — непочатый край.
— Радуюсь, — буркнул он, глядя в сторону, на дымящую трубу котельной. — Только вот… ковать твое железо, Андрей Петрович, скоро будет не на чем.
— В смысле? — не понял я.
Архип тяжело вздохнул и ткнул пальцем в сторону угольной кучи возле котельной. Даже в сумерках было видно, что куча жалко осела, превратившись в грязный холмик.
— Я сейчас остатки перекидал. Скребли по земле, вместе со снегом и грязью.
Он перевел взгляд на меня.