Чугунный шар весом в пуд ударил прямо в грудь скачущего впереди рыцаря. Дорогая кираса лопнула как яичная скорлупа. Ядро прошло насквозь, превратив позвоночник и заднюю луку седла в однородное месиво. Разорванное пополам тело брызнуло кусками мяса во все стороны.
Второе ядро с диким визгом срикошетило от мощеной дороги. Прорубило кровавую просеку в рядах атакующих. С хрустом ломались конские ноги. Отлетали оторванные головы в блестящих шлемах. Броня, призванная защищать от мечей, под ударами чугуна превращалась в смертоносную шрапнель, рвущую плоть на лоскуты.
Клин захлебнулся в собственной крови. Уцелевшие всадники в панике разворачивали обезумевших лошадей. Давили друг друга, позорно спасаясь под сенью городских ворот. На истоптанном снегу остались стонать десятки переломанных тел. Вспаротые конские брюха источали густой пар.
Бомбарды методично дали второй залп. По самим воротам и привратным башням.
Чугун с тошнотворным хрустом вгрызся в пористый туф. Каменная кладка брызнула острыми осколками. Стены пошли глубокими трещинами. Иллюзия неприступности рассыпалась вместе с разбитыми мерлонами.
Строители, даже не повернув головы на грохот артиллерии, продолжали ритмично долбить мерзлую землю. Исполинский лазарет будет построен. В два этажа. С просторными залами и стоками для крови. Прямо под носом у врага. Власть — это не только проломить череп. Истинная власть — демонстративно латать своих раненых солдат на глазах у тех, кто будет заживо гнить за бесполезными стенами.
Зимние сумерки сожрали побережье. Раскаленный диск солнца утонул в Тирренском море. Холод пробирал до костей. Воздух обжигал легкие ледяным пламенем.
Осадный лагерь раскинулся полумесяцем вокруг дрожащего Неаполя. Топоры вгрызались в стволы вырубленных лимонных рощ. Пылали сотни жарких костров. По округе поплыл запах жарящейся солонины, горелого мяса, йода и едкого дыма.
Измотанные алебардщики жались к огню. С цветистыми проклятиями стягивали неподъемные кирасы. Кожа под железом покрылась багровой сыпью. Рваные раны щедро заливали неразбавленным спиртом. Глухой звериный рык боли рвался сквозь стиснутые челюсти. Вся рыцарская романтика испаряется ровно до первого пробитого ржавым железом кишечника. Оставляя лишь грязь, гной и жгучее желание дожить до рассвета.
Шатер из черного сукна.
Внутри удушливо чадили бронзовые жаровни с тлеющим углем. Сухое, кусачее тепло. Запах жженой мирры отчаянно боролся с въевшейся вонью конского пота и серы.
Ремешки доспеха торопливо расстегнуты оруженосцем. Ледяное железо с глухим звоном рухнуло на брошенный прямо на землю ковер. Влажная исподняя рубаха с треском порвалась по швам и улетела в угол.
Кожа на скулах, лопнувшая днем от мороза, стремительно затягивалась. Края раны срастались, оставляя мерзкий зуд. Старый одноглазый бог Севера знал толк в изощренных шутках. Тело не может умереть, но исправно чувствует каждый укус холода и каждую переломанную кость.
Горячая вода в сколоченной из дубовых досок бадье. Пахнет полынью. Погружение. Плоть мгновенно покраснела, отвечая вспышками боли. Сведенные многочасовой скачкой мышцы начали медленно расслабляться. Тяжелый выход из купели. Грубое льняное полотенце стерло грязь и усталость. Растер кожу до красноты, разгоняя застоявшуюся, стылую кровь.