— Это будет… это будет ужасно, владыка… — Прохрипел зодчий, не смея поднять головы. — Вы лишаете их надежды на небо.
— Даю им землю под ногами. Настоящую, твердую опору. Надежда на небо — это костыль для калек. Мои люди будут ходить твердо.
Холодный ветер с моря принес запах свежего известкового раствора. Процесс созидания из разрушения захватывал город, словно лесной пожар. На пепелищах, где еще вчера догорали человеческие мечты, вырастали ровные, геометрически безупречные очертания будущих залов.
Старый порядок умирал в муках, извергая гной суеверий. Крид чувствовал, как время, проклятое и бесконечное, снова начинает работать на него. Империи рушатся, когда люди перестают верить в себя и начинают ждать чудес. Но этот лад будет стоять на цифрах и стали.
Один, там, в своей небесной пирушке, наверняка смеется, глядя на это. Или ярится. Было плевать. Тысячелетия научили одной важной вещи: боги — это лишь проекция человеческого бессилия. А училище, возведенное на костях епископов — это манифест силы.
Вечернее солнце Мессины тонуло в море, окрашивая известь на стенах в цвет свежей крови. Крид стоял на краю фундамента, чувствуя, как холод пробирается под кирасу.
Болевые рецепторы исправно сообщали о неудобстве, но разум игнорировал этот шум. Впереди ждало Палермо. Впереди ждал весь мир, который надлежало сначала очистить негашеной известью, а потом заставить учиться по новым, кровавым уставам.
Механизм прогресса скрипел, перемалывая жизни, но шестеренки вращались всё быстрее.
Город продолжал строиться под мерный лязг цепей и крики десятников. Тишина нового лада наступала неотвратимо.
Внезапно со стороны порта донесся тяжелый, раскатистый грохот.
Одна из многозарядных баллист Леонардо, установленная на крепостной стене для испытаний, дала пробный залп. Двадцать снарядов ушли в морскую даль, прошивая туман с визгом, от которого закладывало уши.
Улыбка скользнула по губам. Это был звук будущего. Звук, который скоро станет единственной музыкой, звучащей на этом острове.
Крид подошел к парапету, глядя на бурлящую воду пролива. Мороз крепчал. Камни покрывались коркой льда. Но внутри пульсировала уверенность.
— Скоро, — прошептал голос в пустоту. — Скоро этот мир забудет, как молиться. Но он навсегда запомнит, как строить.
Штарк подошел сзади, неся в руках кожаную флягу.
— Настойка из трав и спирта. Помогает забыть о холоде. Будем ли выступать завтра, или дадим воинам еще день на грабеж монастырских винных погребов?
— Завтра выступим на горные баронства. Очистим путь к Палермо. Гнезда старой веры должны быть разорены.
Пальцы сжали флягу. Горло обожгло ледяным огнем.
— Пленных рыцарей не брать. Только мастеровых и тех, кто способен держать перо. Остальные — лишь мусор в шестеренках.
Штарк кивнул и ушёл прочь, отдавать приказы.
Крид остался один на вершине руин. Ветер рвал плащ, но тело не дрожало. Впереди была вечность, заполненная чертежами, кровью и белым порошком извести. Самая увлекательная игра из всех, что довелось начинать.
Пора было заканчивать с Мессиной. Город уже стал частью чертежа. Теперь на очереди был весь остальной мир.