Проповедник кутался в дырявую, изодранную в клочья суконную рясу. Грязь густо покрывала худые, изможденные щеки бывшего крестьянина, но голос вестника звучал подобно весеннему, очищающему грому.
— Откройте слепые глаза, братья! — кричал веронец, потрясая сухими кулаками над головами собравшихся падуанцев. — Посмотрите на собственные мозолистые руки! Посмотрите на впалые животы ваших голодных детей! Вы трудитесь от темна до темна, до кровавого пота спины гнете! А что взамен⁈
Толпа глухо, недобро заворчала. Бедняки, ремесленники, нищие подмастерья и разоренные непосильными податями смерды жадно впитывали мятежные речи.
— Взамен местные патриции сдирают последнюю овечью шкуру! — надрывался проповедник, указывая худым пальцем в сторону возвышающегося на холме богатого каменного дворца наместника. — Господа жрут сладких перепелов и пьют заморские вина! Спят на лебяжьих перинах! А вас гонят кнутами на бойню, стоит лишь соседнему барону поссориться из-за межи!
Женщины в толпе заголосили, вспоминая сыновей и мужей, сгинувших в бесконечных стычках знатных родов. Мужики мрачно сжимали кулаки.
— Небеса покинули Рим! — слова падали тяжело, намертво врезаясь в воспаленные умы. — Папский престол прогнил насквозь! Епископы продают прощение грехов за звонкую монету, забыв о милосердии! Но на севере взошла новая, истинная заря! В Вероне правит справедливый пастырь!
Толпа замерла, боясь пропустить весть о чудесном спасении.
— Веронский владыка не требует пустых молитв! Верона дает стальной щит и сытный хлеб каждому, кто готов драться за родной очаг! Там больше нет бесправных смердов и всевластных господ! Там куют новый мир, где правит честный труд и братство крепкого железа!
Послышался звон кольчуг и тяжелый топот кованых сапог. На площадь спешно выбежал десяток городской стражи. Копья угрожающе накренились. Вперед вырвался тучный начальник дозора в начищенной до блеска кирасе. Лицо стражника побагровело от ярости.
— Заткни глотку, еретик! — взревел начальник, выхватывая короткий меч. — Хватайте смутьяна! Тащите в темницу! Завтра же вздернем на виселице за подстрекательство к бунту!
Стражники грубо рванули вперед, жестоко расталкивая бедняков древками тяжелых копий. Но привычного слепого повиновения не последовало. Брошенные в благодатную почву семена фанатичной веры мгновенно дали кровавые всходы.
Дюжий кузнец в прожженном кожаном фартуке намертво перехватил древко ударившего его стражника. Резко дернул на себя, вырывая копье из слабых рук. Тяжелый кулак с хрустом опустился на покрытое шлемом лицо воина.
— Не тронь святого человека, песья кровь! — истошно завопил кузнец, замахиваясь отнятым копьем.
Площадь взорвалась диким, первобытным воплем. Котел народного гнева, копившийся долгими десятилетиями нищеты и бесправия, сорвало с петель.
Бедняки бросились на опешивших стражников. В ход пошли тяжелые дубины, кривые мясницкие ножи, спрятанные за пазухой серпы и просто голые, покрытые мозолями руки. Закованные в железо воины пытались отбиваться, отчаянно рубя мечами, но людское море мгновенно поглотило жалкий десяток.