На кухне стояла старинная плита с кривыми ножками, стол и несколько стульев. И милый маленький шкафчик в углу, со стеклянными дверцами и круглой деревянной ручкой.
Поле клевера с одной стороны и кленовая роща с россыпью пихт и елей, отделенная от дома старым замшелым деревянным забором, – с другой. В углу двора росла яблоня, с которой мягко падали розовые лепестки, а за воротами – несколько старых елей.
– Мне нравится такое расположение, – призналась Джейн.
– Как думаешь, вид продается вместе с домом? – спросил папа.
Джейн была так поглощена самим домом, что совершенно не обратила внимания на вид. Теперь, стоило ей поднять на него глаза, у нее перехватило дыхание. Никогда, никогда она не видела… не мечтала о чем-то настолько прекрасном.
Лантерн-Хилл был вершиной треугольника, основой которого был залив, а одной из сторон – гавань Квинс-Харбор. Между ними и морем простирались серебристо-лиловые песчаные дюны, переходящие в полосу отмели, пересекающей гавань. Величественные, великолепные голубые и белые волны мчались к длинному, выкрашенному солнцем берегу. На берегу пролива, оттененный небом, возвышался белый маяк, а по другую сторону гавани виднелись тенистые вершины пурпурных холмов. Они дремали, обнявшись. И повсюду чувствовалось не поддающееся описанию природное очарование Острова Принца Эдуарда.
Чуть ниже Лантерн-Хилл, окруженного с одной стороны еловыми пустошами, а с другой пастбищем, находился небольшой пруд… самый голубой, что Джейн доводилось видеть.
– Вот это, я понимаю, пруд, – одобрил папа.
Поначалу Джейн ничего не говорила. Она могла только смотреть. Казалось, она всю жизнь знает это место, хотя очутилась здесь впервые. Песня, которую напевал морской ветер, была ей родной. Джейн всегда хотелось «принадлежать» какому-то месту, и она принадлежала этому. Наконец у нее появилось ощущение дома.
– Итак, что насчет него? – поинтересовался отец.
Джейн, уверенная в том, что дом их слушает, погрозила папе пальцем.
– Тс-с… тс-с, – прошептала она.
– Давай спустимся к берегу и обсудим, – предложил папа. Они сели на белое тело старого дерева, прибитого к берегу бог весть откуда. Порывистый соленый ветер хлестал их по лицам; у берега пенился прибой; мимо бесстрашно проносились маленькие кулики. «Соленый воздух такойчистый !» – подумала Джейн.
– Джейн, я подозреваю, что крыша протекает.
– Ты можешь заложить ее черепицей.
– Сад весь зарос лопухами.
– Их легко выполоть.
– Возможно, дом когда-то был белым, но…
– Можно заново его побелить.
– На входной двери вздулась краска.
– Но краска ведь не очень дорого стоит?
– Ставни сломаны.
– Починим их.
– Штукатурка потрескалась.
– Давай замажем ее.
– А если там нет кладовой, Джейн?
– В одной из маленьких комнат справа есть полки. Я могу использовать их вместо кладовой. Вторая будет твоим кабинетом. Тебе же понадобится место для писательства?
– Она уже все продумала, – доложил папа океану[27] . И добавил: – В кленовом лесу наверняка полно сов.
– А кто боится сов?
– А что насчет волшебства, моя Джейн?
Волшебство! Здесь кишмя кишело волшебство. Приходилось спотыкаться о волшебство. Папа прекрасно это понимал. И спорил он просто так. Вернувшись, Джейн уселась на большую плиту из песчаника, служащую порогом, пока папа, по протоптанной коровами извилистой тропинке, отправился сквозь кленовый лес к Джимми Джону… или мистеру Дж. Дж. Гарланду. Дом Гарландов виднелся из-за леса: уютный фермерский домик цвета сливочного масла, чинно облаченный в деревья.