Картинка, открывшаяся мне, обладала пугающей четкостью 8К-разрешения.
Огромный, выметенный до последнего камушка плац. Свинцовое небо нависало над ним тяжелой крышкой гроба. А внизу, на этой серой сцене, разворачивался спектакль, от которого у меня, человека двадцать первого века, внутренности скрутило в тугой узел.
Солдаты. Сотни людей в темно-зеленых мундирах стояли в две шеренги, образуя длинный живой коридор. Они замерли, словно текстуры в зависшей игре — ни вздоха, ни движения. Идеальная геометрия.
— Прогоняй! — рявкнул кто-то на другом конце строя, и этот крик, усиленный морозным эхом, хлестнул по ушам.
По живому коридору вели человека.
Он был раздет по пояс. Спина — сплошное кровавое месиво, напоминающее сырой фарш. Руки его были привязаны к ружьям, за которые его тянули вперед два унтер-офицера. Но самое страшное было не в этом.
Самое страшное — это звук.
Вжик. Чвак.
Вжик. Чвак.
Свист шпицрутенов (гибких прутьев), рассекающих воздух. И тупой, хлюпающий звук удара о плоть.
Я зажал рот рукой, чувствуя, как к горлу подкатывает желчь. В моем времени насилие было картинкой на экране, новостью в ленте Телеграмма, которую можно пролистнуть. Здесь оно было реальностью. Я видел, как спина несчастного содрогается, как брызжет кровь, попадая на белые лосины стоящих в строю. Но никто не отворачивался. Механизм работал. Удар — шаг. Удар — шаг.
— Тверже! Тверже бить, канальи! — надрывался офицер, идя вдоль строя.
Я хотел закрыть глаза, спрятаться обратно в навозную тьму, но взгляд зацепился за группу людей, стоявших недалеко, на возвышении, словно в VIP-ложе этого театра абсурда.
Офицеры.
Золотое шитье, треуголки и надменные позы. Они наблюдали за экзекуцией с отстранённым вниманием, в котором не было ни участия, ни интереса.
Но один из них выбивался из общей картины.
Совсем мальчишка.
Долговязый, вытянувшийся в струнку подросток в мундире. Он стоял, выпрямив спину так, будто проглотил тот самый шпицрутен.
Я присмотрелся, щурясь от порывов ветра. Лицо бледное, почти восковое. Глаза большие, светлые, но остекленевшие. Они смотрели строго перед собой. Он не видел кровавую кашу, в которую превращали солдата. Он смотрел в сторону, сквозь стены дворца, куда-то в пустоту, пытаясь отключиться, уйти в офлайн.
Его левая рука лежала на эфесе маленькой, явно детской шпаги. Пальцы в белой перчатке сжимали рукоять.
Пазл в голове сложился воедино.
Николай⁈
Догадка обожгла мозг. Великий князь Николай Павлович! Будущий Император Всероссийский, Николай Палкин. Тот самый, чьё имя станет синонимом железной дисциплины, палочной муштры и удушающей бюрократии. Выходит, сейчас самое начало XIX века?
Я незаметно подкрался поближе из интереса.
Сейчас передо мной был не бронзовый монумент и не суровый мужчина с бакенбардами из учебника истории. Это был напуганный, одинокий ребенок, психику которого ломали прямо здесь, на этом плацу, вместе с тем солдатом.
К нему наклонился высокий, сутулый старик. Генерал. Золота на мундире столько, что в XXI веке хватило бы закрыть ипотеку в Москве. При чем, внутри Садового.