Ноги заплетались. Сапоги, казавшиеся кандалами, скользили по ледяной корке. Меня тащили быстро, как тушу на разделку.
— Документов нет, рожа опухшая, — переговаривались конвоиры, обсуждая меня как баг в коде, после того как на ходу обшмонали. — Точно с каторги сбежал. Шкуру сдерут.
Паника начала затапливать сознание. «Шкуру сдерут». Здесь это не идиома. Это, мать его, пункт в расписании дня. Если меня сейчас запишут в беглые холопы — пиши пропало. Забьют, как того солдата. Или отправят в Сибирь пешком, если повезет выжить.
Нужно что-то делать. Думай, Максим. Думай! Твой мозг — твое единственное оружие в этой варварской эпохе. Ты не воин, не саблист. Ты, черт возьми, «социальный инженер» поневоле.
Меня втолкнули в низкую дверь, и в нос ударил спёртый дух. Пахло щами, топленым салом, сургучом и дешевым табаком.
Тепло. Божественное, живительное тепло ударило в лицо, заставляя кожу покалывать.
— Чего там у вас? — лениво прогудел голос из-за массивного дубового стола.
Мы были в чем-то вроде канцелярии. По стенам — полки с гроссбухами, в углу чадит лампада. За столом восседал Голиаф местного разлива. Управитель. Лицо красное, щеки лежат на накрахмаленном воротнике, глаза маленькие, цепкие, как у налогового инспектора. Перед ним стояла недопитая штофная бутыль и тарелка с обглоданной костью.
— Да вот, Карл Иваныч, изловили у псарни! — отрапортовал Митрич, встряхивая меня для наглядности. — То ли вор, то ли из беглых. Одет как чучело, мычит, зенками вращает. Прикажете на конюшню — и плетей?
Управитель рыгнул, вытер сальные губы рукавом и уставился на меня. Взгляд был оценивающим, исподлобья. Так мясник смотрит на бракованный кусок говядины.
— Плетей… — протянул он. — Дело нехитрое. А ну, подь сюда, рыло.
Я понял: это мой единственный шанс. Пан или пропал. Если я сейчас промолчу или заблею что-то про «я из будущего», то меня убьют. После плетей. Если начну качать права как современная фемка — тоже убьют. Нужно врать. Врать нагло, масштабно и крайне убедительно.
Я выпрямился, насколько позволяли держащие меня руки, и расправил плечи. Сделал глубокий вдох, собирая в кулак всю свою наглость тимлида… будь что будет!
— Руки! — рявкнул я. Голос сорвался на хрип, но прозвучал неожиданно властно. Командный тон прорезался даже сквозь чужую гортань. — Руки уберите!
Конвоиры от неожиданности ослабили хватку. Даже управитель перестал ковырять в зубах.
— Чего? — опешил Митрич.
— Я есть требую… сатисфакции! — я лихорадочно мешал в голове старорежимные слова с легким акцентом. Немецким. Немцев в России уважают, их много, они инженеры, врачи, ученые. Это идеальная легенда. — Вы смеете так обращаться с дворянином⁈ Я буду жаловаться самому… Герру Бенкендорфу!
Упоминание всплывшей у меня в голове фамилии (Александр Бенкендорф) и иностранный прононс сработали как дымовая шашка. Я лишь надеялся, что в этом времени он уже имеет вес.
— Ты кто таков будешь? — прищурился управитель, но в голосе проскользнула нотка неуверенности. Вид у меня был довольно бомжеватый, но наглость — штучный товар. Крепостной так орать не станет. Да и вообще — мало ли кто как выглядит и при каких обстоятельствах. Вот, Билла Гейтса видели в простенькой одежде в очереди в Макдональдсе. И ничего — он всё так же Билл Гейтс.