Мира шла сквозь этот полукруг, ведя Неда за руку, и чувствовала, как расступаются. Не отшатываются — именно расступаются, аккуратно, как расступаются перед покойником, которого несут.
Радован стоял с краю, огромный, ссутулившийся, и когда Мира поравнялась с ним, сказал в бороду, ни на кого не глядя:
— Мы вас помнить будем.
Яромила рядом с ним плакала, не вытирая лица.
Всеслав стоял ближе к крыльцу, как и положено старосте, — прямой, тяжёлый, с непроницаемым лицом человека, привыкшего отвечать за чужие беды. Ярослав стоял рядом с отцом. Мира перевела взгляд с одного на другого и на секунду задержалась на Всеславе дольше, чем следовало: он не знал. Стоял в двух шагах от собственного старшего сына, которого хоронил двадцать пять лет назад, и не знал.
Ведомир, поднимаясь на крыльцо, прошёл мимо него, задев рукавом.
Всеслав не обернулся.
⸻
Савватий вынес свечи в деревянном коробе.
Обычные, восковые, каких в церкви жгут сотнями. Он раздавал их молча, по одной, и Мира заметила, что руки у него не дрожат — и ей стало от этого нехорошо, хотя она не смогла бы объяснить почему.
Ратий взял свою и встал у самого края крыльца.
Нед взял свою обеими руками, как берут что-то горячее.
Ведомир — не глядя.
Мира взяла последней и почувствовала, какая свеча тяжёлая: воск был плотный, старый, потемневший от времени. Такие не льют на неделе. Такие лежат где-то годами и ждут.
— Пятая, — сказал Савватий, оставшись с последней свечой в руках, и посмотрел на Ярослава. — Тебя в счёте нет.
— Значит, будет шестая.
— Мальчик…
— Я сын старосты, — сказал Ярослав, не повышая голоса, и по толпе прошло движение. — Я стою на паперти в своей деревне. Дайте свечу, отче.
Савватий помедлил — Мира видела, как он бросил быстрый взгляд куда-то вбок, в темноту за углом церкви, будто спрашивая разрешения, — и отдал свечу.
Ярослав встал рядом с Ведомиром. Ни один не посмотрел на другого.
⸻
Зажигали от лампады.
Огонёк переходил от свечи к свече, и пять маленьких язычков поднялись в неподвижном воздухе — ровные, вытянутые, без единого колебания. Ни сквозняка, ни дыхания ветра. Мира смотрела на своё пламя и думала о том, до чего оно обыкновенное.
Савватий отступил к двери и произнёс — не молитву, а просто слова, будто зачитывал условие:
— От порога до корня. Двое. По доброй воле.
И замолчал.
Тишина сделалась полной. Мира слышала, как под чьей-то ногой в толпе скрипнул песок, как всхлипнула женщина и как ей тут же зажали рот. Слышала собственное сердце.
Прошло, наверное, минуты две.
Потом свеча в руках Неда погасла.
Она не дрогнула перед этим, не качнулась, не пустила дым в сторону — просто пламя исчезло, будто его сняли пальцами. Тонкая струйка дыма поднялась вверх и растворилась.
Толпа выдохнула разом.
— Нет, — сказала Мира.
Нед стоял, глядя на потухший фитиль, и не двигался. Лицо у него было совершенно спокойное. И это спокойствие — не ужас, не слёзы, а именно спокойствие двенадцатилетнего мальчика, который уже несколько дней знал, чем всё кончится, — было хуже всего.
Ратий шагнул к сыну и остановился, будто налетев на стену.