За окном далеко прокричал петух, и этот обычный, живой звук прозвучал здесь неуместно.
— Роды начались задолго до срока, — продолжила Бажена, и голос её впервые дрогнул. — Я их принимала. Дитя пришло слишком маленьким, слишком рано — таких я прежде не видела живыми. Он дышал, но едва. — Она посмотрела на Ведомира, и в её взгляде было столько лет вины, что Мире стало трудно на неё смотреть. — И я сказала всем, что смотреть не на что. Что дитя не доношено и часа не протянет. Это было не совсем ложью — так я тогда себе говорила.
Ведомир не произнёс ни слова.
— Правда в том, что я вынесла тебя из дома, завёрнутого в чистую холстину, и ушла в лес одна, ночью. Потому что меня так учили — меня моя наставница, её — та, что была до неё. Есть старое правило, о котором в деревне вслух не говорят: если дитя рождается отмеченным — не в срок, после того как мать уже тронул лес, — его не хоронят с прочими. Его относят обратно, к корням, откуда, как считается, и пришла беда. В знак того, что семья не держит зла и готова откупиться. — Она положила оберег на стол. — Я привязала к тебе свою резьбу и травы с огорода твоей матери. Чтобы хоть что-то материнское осталось при тебе.
— Вы оставили меня умирать, — сказал Ведомир тихо. Без обвинения — просто произнося факт, который наконец обрёл форму.
— Я оставила тебя, полагая, что ты не доживёшь до утра. — Бажена не отвела взгляда, хотя это, судя по лицу, стоило ей больше, чем всё остальное вместе взятое. — И до сегодняшнего дня я думала, что ошиблась лишь однажды: что ты выжил, что лес тебя пощадил, а через три года Савватий подобрал тебя у того же дерева. Я узнала оберег на твоей рубашке и промолчала. — Она посмотрела на свёрток, лежавший на краю стола, и голос её сорвался. — А теперь ты приносишь мне кости младенца с этим самым оберегом. И я не знаю, что это значит. Я не знаю, кого я тогда оставила в лесу — и кто через три года из него вышел.
Мира почувствовала, как по спине проходит холод.
— Вы хотите сказать…
— Я ничего не хочу сказать. — Бажена резко поднялась, отвернулась к печи, и было видно, что ей нужно чем-то занять руки. — Я говорю, чего не знаю. Знала бы — не молчала бы двадцать пять лет.
— А отец знает? — спросила Мира, помолчав.
— Староста не знает ничего. Он похоронил пустой гроб — я сама положила туда свёрток тряпья, чтобы был вес. Двадцать пять лет он оплакивает сына, ни разу не усомнившись, что тот мёртв. — Бажена помолчала. — А Верея после родов пролежала в горячке несколько дней. Очнулась ночью, вышла из дома, не сказав никому ни слова, и утопилась в заводи у старой мельницы. Тело нашли только на пятый день. В волосах у неё была свежая мята — откуда ей взяться в той воде, никто так и не объяснил.
Двое
Нед не просыпался четвёртые сутки.
Он не метался, не бредил, не горел — просто спал, ровно и глубоко, и не отзывался ни на голос, ни на прикосновение. Бажена приходила дважды в день, каждый раз повторяла одно и то же: пульс ровный, дыхание чистое, жара нет. Ратий не отходил от лавки, на которой лежал сын, и на все уговоры отвечал, что успеет належаться, когда мальчик откроет глаза.