Пепел под корнями
Деревня горела уже двенадцатую ночь подряд.
Во сне Мирослава всегда понимала это раньше, чем видела огонь: пожар начинался не с треска сухих кровель и не с отблеска пламени в окнах, а с тишины — слишком глубокой даже для того часа, когда ночь уже отступает, а рассвет ещё не поднялся над дальними полями. Замолкали собаки за плетнями, не кричали петухи, не шелестели липы возле церкви, и даже река, которая обычно тяжело ворочалась под крутым берегом, будто исчезала вместе со своим течением. Воздух становился неподвижным и густым, а спустя несколько мгновений в нём появлялся запах дыма.
Не тот лёгкий запах, что по утрам тянулся из печных труб, и не горечь костра, которым осенью жгли ботву. Этот дым пах сырой древесиной, старой землёй и чем-то ещё, чему Мирослава не могла подобрать названия, — и после пробуждения запах ещё долго стоял у неё в горле.
Каждую ночь она оказывалась на одном и том же месте, у собственного дома. Знакомое крыльцо, старая яблоня под окном, просевшая с восточной стороны крыша, которую отец всё собирался починить, и входная дверь, зачем-то распахнутая настежь. Внутри было темно, но Мирослава знала — с той беспощадной уверенностью, что не нуждается в доказательствах, — что там, внутри, находится Нед. И что ей непременно нужно до него добраться.
Стоило ей ступить на дорогу, как загорался первый дом. Она ни разу не замечала, откуда бралось пламя: не было ни молнии, ни искры из трубы — стоило отвернуться, и над крышей на другом конце улицы уже поднимался огонь, а следом вспыхивали соседние дома, один за другим. Пламя распространялось неправильно: не перебрасывалось с кровли на кровлю, не двигалось по ветру, а будто просыпалось внутри каждого строения само по себе, точно заранее знало, что ему предстоит уничтожить, — сухие навесы, амбары, дома из толстых брёвен и даже мокрые после дождя изгороди.
Люди не выбегали наружу. Никто не кричал, не тащил воду из колодца, не распахивал хлевы. На дороге не было ни одной фигуры. Деревня горела пустой — и именно этого Мирослава боялась больше самого огня.
Она бежала к дому, но расстояние до крыльца не сокращалось: земля под босыми ногами становилась горячей, дым ел глаза, а дверь всё так же отступала, оставаясь одинаково далёкой. Тогда начинал звонить колокол. Первый удар она скорее чувствовала грудью, чем слышала; за ним следовал второй, потом третий — и между ударами проходило слишком много времени, будто кто-то наверху не созывал людей, а медленно отсчитывал оставшиеся мгновения.
На холме, окружённая пожаром, стояла нетронутая церковь. Огонь подходил к ограде и словно останавливался перед невидимой преградой. Только спустя несколько таких ночей Мирослава заметила: у колокола не было языка. И всё же он звонил.
На церковных ступенях появлялся Нед — не двенадцатилетний, каким он был теперь, а маленький, шестилетний, с волосами почти до плеч, потому что мать тогда так и не уговорила его подстричься. В том возрасте он ещё говорил, и эта мысль всякий раз причиняла Мирославе почти физическую боль.