Мирослава по-прежнему стояла на своём месте, но видела перед собой другую площадь — горящую: полыхали полотняные навесы, ветер нёс искры, у колодца лежала перевёрнутая телега, кто-то бежал между рядами, прикрывая голову руками. Женщина с распущенными волосами. Кровь на земле. Церковь — и раскачивающийся колокол без языка.
Мгновение спустя шум вернулся, ударив по ушам разом. Василиса держала её за локоть, спрашивая, что случилось, но Мирослава уже почувствовала тот самый запах — сыроватый, горький — и, обернувшись, увидела на другой стороне площади горящий край навеса.
— Вода! — крикнула она.
Мужчины успели: сорвали полотно раньше, чем огонь перекинулся дальше, кто-то принёс вёдра, Ярослав с торговцем оттащили стол. Через несколько минут всё закончилось — сгорела часть навеса, обуглилась жердь, соседская девочка оцарапала колено, и только. Обычная ярмарочная неосторожность, какой это и должно было остаться.
Мирослава стояла в стороне, не в силах унять дрожь в пальцах. Она видела этот пожар раньше — не этот маленький, а тот, что приходил к ней во сне.
— Ты побледнела, — заметила Василиса.
— Жарко, — только и ответила Мира, чувствуя, что объяснение звучит неубедительно даже для неё самой.
К потушенному навесу быстро подошёл Ведомир — но смотрел не на пепелище, а на чёрную птицу в руках Неда.
— Где ты это взял? — Он перевернул свистульку, увидел знак и на несколько секунд замолчал, прежде чем спросить, у кого куплена игрушка.
Они втроём вернулись к старику. Тот, увидев Ведомира, осёкся на полуслове.
— Мы знакомы? — спросил Ведомир.
— Не думаю. Ты похож на одного человека, — и старик тут же занялся чашами, явно не собираясь продолжать.
Ведомир отвёл Миру в сторону.
— Разбей свистульку, — сказал он, и когда она потребовала объяснений, впервые за всё их знакомство на его лице читалась не загадочность, а усталость. — Я не знаю, что это за птица и кто нанёс знак. Но раньше я его видел. В лесу. У западной просеки.
Холод прошёл по спине.
— Что там случилось?
— Ничего, о чём я могу говорить наверняка, — ответил он, и странным образом эта осторожность убедила её больше, чем любые прежние предупреждения. — Когда загорелся навес — ты слышала колокол?
Мирослава похолодела. Настоящий колокол не звонил — это она знала точно. Но в кратком видении слышала его совершенно отчётливо.
— Нет, — солгала она.
То, что вернулось
Через два дня о пожаре почти забыли: навес разобрали, торговцы разъехались, а тёмное пятно на земле затоптали до полной неразличимости. Деревня вернулась к привычной жизни с лёгкостью, которая всякий раз поражала Мирославу, — кормили скот, стучала мельница, дети играли у реки, и только сама она теперь невольно замирала при виде слишком густого печного дыма.
Ведомир на следующее утро уехал по церковным делам, если верить Савватию, и Мира так и не спросила, когда он вернётся, хотя несколько раз почти спрашивала — что раздражало её сильнее самого его отсутствия.
Она ушла в работу. После смерти матери многое в доме легло на её плечи не по требованию отца, а потому что иначе оставалось несделанным: Ратий мог забыть поесть, Нед не замечал разорванной одежды. Мирослава сушила яблоки, чинила брату рубахи, носила воду, помогала отцу с церковными записями — грамоте он выучил обоих детей, невзирая на то, что многие в деревне считали подобную старательность в отношении дочери лишней; однажды она сказала об этом настолько прямо, что несколько соседок неделю демонстративно отворачивались при встрече, а Рогнеда смеялась до слёз.